Wine and dine

      — Эреб?..       — Да, мой господин?       Он устало трёт переносицу и вздыхает, подавляя слабый всплеск раздражения. Тонкий психический зуд начинает вызывать вполне реальный физический дискомфорт. Кажется, к этому невозможно привыкнуть. Как эти проклятые псайкеры живут с этим?.. Это же отвратительно. Словно тысячи крошечных насекомых, беспрестанно ползающих под кожей. Воитель старается игнорировать эти ощущения. Ему почти удаётся. Почти. Он невольно дёргает плечом, словно сбрасывая с себя остатки этой мерзости.       — Я не твой господин.       — Как пожелаете, сир.       Эта его манерная обходительность и извечный вкрадчивый тон. Полусидящий-полулежащий в столь возмутительно расслабленной позе Эреб выглядит почти нахально. Со стороны может показаться, будто истинный хозяин этих покоев — это он, одетый в вычурную шёлковую рясу и изящно раскинувшийся на кушетке с бокалом вина, а не закованный в броню Хорус, сидящий в кресле с прямой спиной и холодным взглядом, напряжённый до мельчайшего мускула. На фоне змееподобного капеллана, словно лоснящегося на свету, он кажется пожирающей свет чёрной глыбой.       — Скажи, почему тебе доставляет такое удовольствие стелиться передо мной?       С одной стороны, общество Эреба кажется приятным и отчасти даже изысканным. Его собственным детям стоило бы поучиться у этого перебежчика манерам и обходительности. С другой — хочется ударить его побольнее, но Хоруса не покидает мысль, что Эреба невозможно ранить словом, а от физического урона он попросту сбежит, используя своё колдовство. Но эта игра в той или иной мере забавляет их обоих. Это своего рода проверка границ дозволенного. При абсолютной развратности своего облика и сути, каким-то непостижимым образом Эреб умудряется выглядеть совершенно благопристойно и почти невинно. Как змей из терранских адамических верований. Неудивительно, что почти всех рекрутов, ставших лучшими бойцами Семнадцатого, отобрал именно он.       — Я лишь хочу быть полезным избраннику Пантеона. В меру моих скромных сил.       В меру своих скромных сил ты назвал свою баржу «Длань Судьбы». В меру своих скромных сил ты входишь в эти покои, минуя двери, возникая из ниоткуда, пользуясь персональным и исключительным дозволением использовать колдовство для экономии времени. В меру своих скромных сил ты возлежишь здесь, разодетый в шелка, и пьёшь вино, ведя неторопливую беседу с примархом чужого Легиона, в то время как твои кровные братья целыми ротами гибнут на отдалённых мирах, которые ты счёл нужным уничтожить или подчинить, потому что так тебе нашептали живущие меж звёзд твари, которых ты зовёшь богами. Не слишком-то скромно.       Слащавая улыбка напротив становится более искренней. По крайней мере, так должно казаться. И надо сказать, он почти верит. Потому что в это так хочется верить. Так же, как в те сказки о тысячах возможных будущих, в каждом из которых он, Хорус, так или иначе свергает своего зарвавшегося отца и становится новым правителем Империума. В то, что однажды ему больше ни перед кем не нужно будет склонять голову, потому что теперь весь мир склонится перед ним, признав его мощь и величие.       Твоя гордыня тебя погубит. Твой собственный брат говорил тебе об этом. Твой презренный слабый брат, упрямо отвергающий оружие и силу и предпочитающий воевать с помощью своей писанины и диких варварских ритуалов. Тот самый, что совсем недавно терпел унижение, стоя на коленях в пыли вместе со всем своим Легионом под строгим взором отца, а теперь может являться тебе без голопроекции столь же ясно, как Магнус.       Он гонит эти мысли. Они неприятны и даже оскорбительны. Он — Воитель и Магистр Войны, и он не поддастся на такую жалкую провокацию, силящуюся пустить свои отравленные ростки в его разуме. Или… уже поддался?       Хорус всегда немного недолюбливал этих умников, готовых торчать за своими книгами днями и ночами: Лоргара, Робаута, Магнуса. Недолюбливал не столько их самих, сколько то учёное занудство, что было неотъемлемой частью их личности. Особенно, конечно, надменного Магнуса с его колдовскими штуками. Теперь, когда Лоргар стал почти таким же, обложившись варп-склянками и наводнив собственный Легион уродливыми тварями, которых он именует Благословенными Сынами, он презирает его — больше, чем когда-либо. Его новая сила вызывает больше брезгливости, нежели уважения. Раньше он был просто слаб, а теперь — слаб и отравлен скверной. Как можно было дойти до той точки религиозной экзальтации, где идея покрыть всё тело непонятными письменами не кажется бредовой? Можно подумать, кто-то будет это читать. Теперь эти письмена меркнут на фоне прочих его странностей. Воистину, Лоргар тронулся рассудком, и чем дальше, тем хуже. Ему подумалось, что он бы уже не удивился, увидев рога на голове или крылья за спиной брата при следующей их встрече. Его действия становятся всё менее понятными, объяснять их он отказывается, отмахиваясь, что ещё не время, и всё это крайне раздражает. Когда он так себя ведёт, Хорусу хочется прихлопнуть его, словно муху. Но он нужен. Он может пригодиться. С другой стороны, было бы так приятно от него избавиться… но сейчас это было бы слишком глупо и торопливо. Слишком недальновидно. Магистр Войны не должен быть столь недальновидным и уж точно не должен разбрасываться сторонниками — как минимум до тех пор, пока его победа в войне не гарантирована.       Хорус хищно улыбается, представляя, как переламывает поверженному брату хребет своей булавой — настоящим оружием, в отличие от его пафосного посмешища, пригодного разве что для проведения его нечестивых церемоний. Представляет, как его красивое лицо — столь похожее на лицо их отца — кривится от боли. Как эта раздражающая ухмылка всезнающего умника сходит с его губ, сменяясь криком и мольбами о пощаде. Как он, распростёртый и беспомощный, смотрит снизу вверх, выплёвывая кровь и собственные потроха. Как в его глазах пляшет неподдельный страх. О, Хорус заставил бы его кричать так, как прежде не кричало ни одно живое существо. От его удивительного сходства с отцом убить Лоргара было бы вдвойне приятно. Он бы мог…       Эреб продолжает смотреть на него самыми честными во всём Империуме, почти влюблёнными, глазами. Его одеяния, слишком роскошные для того самоуничижения, в которое он так бесстыдно играет, пользуясь тщеславием Хоруса, ниспадают тяжёлыми складками, переливающимися на свету. Кажется, словно он облечён в серый туман, из которого проступают нечестивые колхидские руны, складывающиеся в слова, которые Хорус не только не желает, но и не в силах прочесть. В очередную похабную ересь.       Он ловит себя на том, что невольно любуется той неуловимой грацией и текучестью, что сопутствует каждому движению, каждой позе Эреба. Он кажется совершенно расслабленным и безмятежным, наслаждающимся его, Хоруса, обществом и приватностью ситуации. Шутка ли — личная аудиенция Магистра Войны и будущего Императора Человечества, к тому же далеко не первая. Иные готовы убить за намёк на возможность лишь одной такой встречи. Впрочем, Эребу не впервой прокладывать себе путь по головам одних и бездыханным телам других своих соперников. Слава о его подлых деяниях разнеслась по всем Легионам, и Хорус более чем наслышан о его не слишком геройских, но оттого не менее впечатляющих похождениях. Именно поэтому этот изворотливый червь сейчас перед ним, томно прикрывающий глаза под взглядом Хоруса подобно коту, греющемуся на солнце. Продолжая всё так же слащаво улыбаться, он поднимает очередной кубок за успех кампании Воителя.       Это вино он привёз в подарок с какого-то очередного варварского мира, чьи жители пополнили бесконечные полчища рабов Семнадцатого. Оно тёмное, цвета крови, с плохо поддающимся описанию вкусом. Сначала Хорусу почудилось, будто в это вино подмешан наркотик, но анализатор дал отрицательный ответ. Тем не менее, оно действовало… странно.       Должно быть, над вином они тоже проводили свои мерзкие ритуалы. Кто бы мог подумать, что твой брат-интеллектуал превратится в дикаря-язычника, а ты будешь пить заговорённое вино за успех войны, которую ведёшь против своего отца — огнём, мечом… и колдовской мерзостью. А главный заговорщик всего Империума будет лежать перед тобой, разодетый, как шлюха, невинно хлопая глазами и рассказывая сказки про тварей со звёзд.       Он салютует бокалом и также пригубляет напиток, продолжая рассматривать Эреба. В отличие от Лоргара, склонного к упрямому аскетизму, его ушлый капеллан всегда тяготел к роскоши и власти во всех её проявлениях.       Взгляд Хоруса скользит по педантично выверенным линиям его татуировок, покрывающих кожу наподобие тех, что в своё время нанёс себе его экзальтированный брат. Сколько рабов было убито за малейшие ошибки во время нанесения этих надписей? Впрочем, это не имеет значения. Если собрать вместе всю кровь, что пролил Эреб, можно утопить в ней какой-нибудь небольшой мир. Если собрать вместе всю кровь, что пролил сам Хорус, можно утопить целую систему.       Он лениво переводит взгляд на серьгу в ухе Эреба. Она поблёскивает в неверном свете бокового освещения, словно дразня своей дерзостью. Перекликаясь с дорогими перстнями, украшающими длинные аккуратные пальцы. Слишком ухоженные и аккуратные для воина. Столь естественно и органично обвивающие бокал с вином и столь странно смотрящиеся на уродливой рукояти ритуального ножа, висящего у него на поясе. Он знает, что Эреб очень гордится этим кривым клинком с обмотанной проволокой рукоятью. У этой мерзости даже есть название — атон, атум… что-то такое. Хорус напрягает память, силясь вспомнить то, что и не старался запоминать. Слово приходит словно бы само — атам. Вместе с этим словом усиливается неприятный зуд под кожей. Начинают ныть зубы. Он снова кривится и делает новый глоток. Вскоре по телу — медленно, словно нехотя — начинает разливаться тёплое онемение, вместе с зудом скрадывая боль в мышцах, уставших после изнуряющей утренней тренировки. Он малодушно поддаётся этой плотской слабости. Приятно, когда ничего не болит. И продолжает разглядывать своего нескромного гостя.       Эреб по-кошачьи мягко приподнимается и тянется к кувшину, чтобы долить себе ещё вина, и словно невзначай его ряса чуть соскальзывает, обнажая светлую, кажущуюся фарфоровой, кожу на плече. Она также покрыта тонкими идеально ровными рядами надписей. Хорус заворожённо смотрит на обнажившуюся плоть, не в силах отвести взгляд, и делает новый глоток вина, затем ещё и ещё. Ему становится жарко. Его мучит жажда. Ему нечем дышать.       — Эреб.       Неужели его голос дрогнул? Нет, этого не может быть. Должно быть, ему показалось. Это всё из-за вина. И духоты.       — Господин?..       Тёмные глаза испытующе впиваются в него, и Хорус снова трёт переносицу — для того, чтобы избежать зрительного контакта. Дыхание становится тяжелее, а слова комкаются и застревают в горле.       — Помоги мне снять броню. Здесь жарко.       Едва он успевает договорить, как его шею обжигает чужое дыхание. Он открывает глаза и видит перед собой чуть приоткрытые тонкие губы Эреба, безуспешно пытающегося ослабить ворот его доспеха. У него сосредоточенное лицо: не похоже, чтобы капеллан Семнадцатого часто имел дело с подобными механизмами, предпочитая оставлять задачу собственного облачения и разоблачения слугам. Хорус нетерпеливо отбрасывает от себя его руки, и Эреб покорно отступает на шаг назад, снова впиваясь в него глазами. На этот раз Воитель не отводит взгляд. Его бросает то в жар, то в холод, а пальцы начинают дрожать, раз за разом проскальзывая мимо застёжек регуляторов. Тогда он просто хватается за ворот и дёргает его изо всех сил. Раздаётся треск рвущегося керамита. Он облегчённо вздыхает полной грудью. Получается что-то среднее между стоном и рыком. Тонкие губы напротив кривятся в плотоядной, развратной полуулыбке-полуоскале. Наконец начиная расслабляться, Хорус закрывает глаза, уже более спокойно нащупывая оставшиеся застёжки. Он слышит, как Эреб шелестит своими шелками, неспешно удаляясь обратно на кушетку.       — И ещё кое-что.       — Да, сир?       — Налей мне ещё этого вина. 12 V 2025 RF