Кошмар

Эта холодная ночь в столице была густой, как чернила, пролитые на пергамент. Зима ещё не вступила в полную силу, но её ледяные руки и тёмные беззвёздные покрывала укутывали город, погружая его во мрак на долгие месяцы, словно в непробудный сон спящей красавицы из западных сказок. Пришла злая колдунья, наслала проклятье — померкли солнечные дни и звёзды, поникла жизнь, увяли благоухающие сады, утратили блеск золотые шпили дворцов и храмов. Остались лишь серость и холод утреннийй, и глухая беспросветная тьма ночная. На улице Временной, в неброской однокомнатной квартирке, где ветрам не составляло труда продувать каждую щель в стенах ветхого дома, Герман очнулся от сна, которого не помнил, но который оставил в груди холодный ком и удушающее чувство. Спалось тяжело, беспокойно. Молодой человек не сразу попадал в объятия Морфея, даже изнурённый многочасовой работой в родной конторе. Бессонница — его привычная гостья. Но сегодня было легче, ведь зима приносит унылую пору, когда не хочется ничего делать, кроме как зарыться в пуховые одеяла и греть онемевшие пальцы о чашку с горячим чаем и мёдом, заботливо налитую хозяйкой. Ах,но это лишь мечты и воспоминания. Господину Даммченко предстояло весь день клевать носом над печатной машинкой, неохотно заполняя бумаги о расходах. Вернувшись в квартиру, Герман заснул легко, но сон продлился недолго. То был кошмар, на редкость мерзкий. Памяти о нём не осталось, но чувство знакомое, леденящее душу. Зарывшись пальцами под подушку, Герман сначала нащупал деревянную рукоять револьвера, а затем футляр очков: потёртый бархат, проглядывающая основа с множеством царапин, некогда вырезанная из рога молодого оленя, выбитое имя давно стёрлось. Открываешь эту простую коробочку, а внутри покоятся привычные пенсне. Похоже, они приросли к молодому человеку с детства. Столько раз перевязанные, склеенные, оправу и толстые нелепые линзы меняли не раз, но всё равно служат верой и правдой тому, кого судьба обделила глазами. Герман протёр очки, надел их, слегка неуклюже, ведь руки дрожали от холода, медленно сполз на край дивана, свесив ноги, стараясь не выпустить из-под одеял остатки тепла. Тьма не исчезла. Лишь очертания их скромного жилища проступили в слабом лучике лунного света, что на мгновение пробился через облака: гостиная, служившая Герману спальней, была заурядной, почти безликой, но благодаря стараниям Германа и его горе-соседа в ней царил относительный порядок и уют, если его можно так назвать. Диван, на котором спал Даммченко, был старым, но аккуратно покрыт чистым выцветшим пледом. Пара подушек для удобства и, какая забота, за время сна кто-то укрыл ворчливого сожителя несколькими одеялами, чтобы было теплее. Стены, оклеенные простыми обоями с едва заметным цветочным узором, вышедшим из моды лет пятьдесят назад, не пестрели пятнами или трещинами, а на одной висела скромная икона в простом деревянном окладе, чей лик был строг, но, кажется, вносил в помещение немного спокойствия. Странная вещь, оставшаяся от прежних хозяев. Герман был бы не против убрать её, но Эддик по какой-то причине настоял на обратном. Зная его и его весомый аргумент в виде топора, Даммченко спорить не стал. У стен стояли несколько стеллажей, доверху заполненных книгами и мелочёвкой. Если мусор — дело рук простодушного мистера Разгильдеева, то книги — лишь малая часть коллекции, которую Герману удалось сохранить с огромным трудом. У окна, слева от дивана, стоял небольшой столик с одним стулом и измазанным засохшей краской табуретом (и тот без ножки). Стол был разделён на две части, отделённые стопкой книг: на одной половине аккуратно лежали чернильница с пером, которыми Герман вёл записи, рабочие документы, утренние газеты и всё необходимое, что нельзя держать где-либо ещё, иначе оно рискует потеряться навсегда. На другой половине — хаос. Куча посуды, непонятного хлама, скомканных бумажек, поделок из каштанов и зачерствевших бутербродов, которые никто никогда не съест. Хоть эта часть комнаты Германа раздражала, такова была договорённость: Эдуард и молодой телеграфист не трогают вещи друг друга во избежание конфликтов. Возвращаясь к описанию скромного жилища, оставались деревянные половицы, что поскрипывали, но были вымыты (с горем пополам и скандалами), вышитые такими же безвкусными цветами занавески, тонкие и пожелтевшие, но заботливо заштопанные, и несколько горшков с цветами на подоконнике. Эдуард весной пытался вырастить там цветы ,что самолично вырвал с клумбы, но, когда ничего не вышло, опустился до лука, чеснока и ещё какой-то ботвы, чтобы разнообразить пресные блюда своего товарища. Но и те растения погибли, хоть и неприхотливые. Вот ведь горе-садовник. И всё равно он что-то поливает в этих горшках, ставших скорее надгробиями его таланта к разведению чего-либо живого. И раз уж упомянули юношу, Эдуард удобно устроился на лежанке подле дивана, укрытый старым пальто, и безмятежно сопел. Спал как убитый, не замечая холода. Что сказать, выдержка бедняка и тяготы уличной жизни ко всему приучают. Но стыдно признаться, Герман сам выгнал его с комфортного места на холодный пол. Хотя почему стыдно? Эдди надоедлив, как комар, часами болтает о пустяках и глупостях, нередко разыгрывает соседа, разводит беспорядок и… в общем, хватает причин, почему такой оболтус может не нравиться. Герману его было жалко лишь за то, что порою забывал о существовании Эдуарда под ногами, отчего мог утром вскочить с кровати и ненароком выдавить из бедолаги всю душу. Хотя это всё так же вина юноши, ведь он мог найти себе другое место, а не прямо у дивана. Но сейчас, во тьме ночи, Эдди спал крепко и мирно, ничуть не раздражая своим видом, а его дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину. Словно спящая красавица из сказки, уснувшая от укола проклятого веретена. Герман смотрел на него с минуту, размышляя о том и сём из своей странной жизни, пытаясь унять сердце, которое билось так, будто кто-то стучал в дверь, пытаясь её выбить. Дыхание было сбитым, прерывистым, как после долгого бега, лишь постепенно успокаиваясь, оставляя в воздухе следы густого пара. Как холодно… Так холодно, что лучше проспать в дурном сне до утра. Но Даммченко разбудило нечто — не звук, не свет, а ощущение, будто кто-то прошёл рядом, провёл длинной когтистой рукой от головы по спине до ног, вонзая ржавые лезвия так глубоко, что заныли сердце, горло и плоть, наполнившись удушающим чувством, словно дымом костров, в которых сжигают покойников. Или это был сквозняк? Возможно, за окном гулял и завывал ветер. Очертания города за тонкой тканью занавесок были единственным, что проступало сквозь тьму. Больше не было ничего — ни луны, ни звёзд, только чернота, густая, как дёготь. Герман прижал ладони к груди. Воздух был холодным, сухим, но с лёгким запахом древесины и мыла, которым Эдуард накануне тёр пол, хоть и с крайней обидой за то, что сожитель принудил его к такому наказанию и ползанию на карачках. Он пытался вспомнить, что ему снилось, но память ускользала, оставляя лишь привкус страха и отзвуки чьих-то бессмысленных речей. Может, шум с улицы? Но по ночам их улица затихала, и даже пьяные голоса из трактира на углу не долетали сюда. Тревога не покинула Даммченко, но он, как обычно, пришёл к выводу, что эта ночь пройдёт в привычной бессоннице. Как бы ни было плохо и страшно, всегда можно отвлечься работой или чтением любимых стихов, что приводит мысли в порядок. Надо бы умыться, что ли. Порция холодной воды в лицо, хоть и неприятная, приведёт в чувства. Протез скрипнул, когда Герман осторожно переступил через Эдди и подошёл к столу, где стояла свеча. Нащупал спички, зажёг свечку дрожащими пальцами, и огонёк вспыхнул — слабый, но живой. Тени ожили, зашевелились, словно пробудившись вместе с ним. Они тянулись к потолку, изгибались, и в их движении Герману почудилось что-то осмысленное, будто они шептались, наблюдая за ним в это странное и безмолвное время. Даммченко постоял нерешительно, но всё же осторожно, чтобы не разбудить Эдуарда, направился к тёмному проходу, ведущему из гостиной в коридор, а дальше в ванную. Холод пола пробирал до костей, а протез, холодный, как лёд, отзывался тупой болью в ноге. Странно, ведь на месте утерянной конечности давно ничего нет, а фантомная боль всё равно появляется, особенно ночью. Сжимая подсвечник, Герман шагнул в проход. Он решил: нужно умыться, прогнать наваждение, липкий страх, который, казалось, сочился из воздуха и окружения, а затем заняться чем-то полезным. В узком тёмном коридоре пахло сыростью и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, как запах старой крови. Коридор был длинным, слишком длинным для этой скромной квартиры, и стены, покрытые выцветшей краской, казались бесконечными, уходящими в темноту. Шаги Германа, сопровождаемые скрипом деревянного пола, отдавались эхом, но звук был странным, словно кто-то шёл следом, повторяя его ритм. Даммченко остановился на секунду, вслушиваясь. Тишина. Только капля воды где-то вдалеке — медленная, ритмичная, как метроном. Кап. Кап. Кап. Страх не исчез. Герман поднял свечу выше, и свет выхватил из тьмы тени на стенах. Они были не просто пятнами — они двигались, перетекали, образуя фигуры. Стены будто оживали в дрожащем свете свечи, и вместе с тенями искажались в причудливые, пугающие картины. Среди них были животные, ветки, даже люди — размытые, уродливые, искажённые. Пугающие, но лишь из-за разыгравшегося воображения. Но среди фигур, нереальных и жутких лишь для беспокойного разума, проступило нечто, что не укладывалось в понимание: силуэт оленя, столь чёткий, столь реалистичный, с изломанными рогами, которые, казалось, росли прямо из облезлой штукатурки. Его глаза — пустые, светящиеся, будто кто-то держал по две свечи. Эти два жутких пустых огня смотрели на Германа, и в этом взгляде было что-то живое, угрожающее. Герман моргнул, и олень исчез, но ощущение взгляда осталось, словно кто-то следил из темноты. Мысли путались. Он почувствовал удушье и смрад, что становился ощутимее с каждым шагом по, казалось, бесконечному коридору. Внезапно вспомнилась война — запах пороха, крики, реки крови, хаос. Тогда он тоже чувствовал взгляд, невидимый, но тяжёлый, будто сама смерть смотрела на него. И на мгновение он вновь ощутил её взгляд. Как каждый раз, когда приходилось видеть чью-то кончину или хоронить товарищей. В этом тёмном коридоре память вернулась, воспоминания всплыли, застывая в горле то ли криком, то ли голосом, то ли плачем. Чем-то привычно удушающим, как густой дым. Хотелось остановиться, но не вышло. Хотелось пойти быстрее, но не вышло. Чувства кричали: «Беги!» — но ноги увязли в трясине. Оставалось медленно пробираться через зловонную пучину, ведь если повернуть назад,то утра для этого человека не наступит. И Герман шёл дальше, но коридор не кончался. Двери, которых он не помнил и что возникали из ниоткуда, мелькали по бокам — старые, с облупившейся краской, с ручками, покрытыми ржавчиной. За ними чудились звуки: шорох, шёпот, едва слышный смех и голоса, отдалённо знакомые. Герман сжал подсвечник так, что пальцы побелели. Воск капал на кожу, обжигая, но он не замечал боли. Может, он всё ещё спит? Но холод, запах, тяжесть воздуха были слишком реальными. Или это кошмар — тот, что вновь напоминает о себе, воскрешая память? А может, кошмар стал явью? Даммченко оглянулся, и тени на стенах шевельнулись, ожили. Олень появился снова, ближе, его рога изгибались, словно тянулись к нему, желая насадить ничего не подозревающую жертву на острые концы. А за ним — другие силуэты, безликие, но угрожающие, будто подбирались, стоит лишь отвернуться. Герман чудом ускорил шаг, ибо страх оказался сильнее болота кошмаров. Но коридор, казалось, растягивался, изгибался, как живое существо, длинный червь, что в секунду наращивает всё больше сегментов. Стены смыкались, воздух густел, и дыхание становилось прерывистым, почти болезненным — дышать невозможно. По телу ползли сотни взглядов, сотни глаз и наблюдателей, что пронизывали насквозь, смеялись и потешались. Сердце билось так громко, что заглушало шаги, а свеча почти догорела, и тьма подступала, готовая поглотить несчастную жертву. Герман невольно, как бывает с людьми на грани страха и отчаяния, попытался вспомнить молитву, но слова не складывались, расплывались, а сказанное растворилось в воздухе без звука. И вдруг — дверь. Обычная, деревянная, знакомая. Ванная. Герман толкнул её, почти ввалившись внутрь, и сразу захлопнул за собой. Комната была тесной, с выцветшей кафельной плиткой, ржавым умывальником и запахом сырости. Над умывальником висело зеркало — мутное, в потемневшей раме, покрытое пятнами, будто кто-то пытался стереть с него прошлое. Это пространство не блистало комфортом, но Герману стало легче, дыхание восстановилось, часть тревог испарилась — он добрался до своего уголка спокойствия и безопасности. Здесь он один, здесь он… Герман поставил свечу на край умывальника и взглянул на своё отражение. В голове был полный беспорядок. Лицо бледное, как у мертвеца, волосы слиплись от пота, пенсне съехало на кончик носа. Но что-то было не так. Он замер, не в силах отвести взгляд, не заметив этой странности сразу. Его глаза… Как же так? На месте привычной пустоты, с которой Герман родился, вдруг проступила пара глаз. Обычных для человека, но непривычных для того, кто их никогда не имел. Хотя нет, человеческими их нельзя назвать — новообретённые очи были абсолютно чёрными, как угли, а вместо зрачков в этой бездонной тьме сияли два белых огонька. Какой бы ни была форма, можно было бы порадоваться, но Герман не мог. То, что казалось глазами, смотрело не на него, а сквозь него, в глубину души, и в них была пустота, от которой хотелось кричать. В зеркале, за спиной, шевельнулся силуэт. Неясный, но высокий, с длинными руками, которые тянулись к нему. Даммченко хотел закричать, но горло сжалось от удушья. Из чёрных глаз невольно, а может, по велению истинных чувств, градом покатились такие же чёрные слёзы. Он чувствовал дыхание — холодное, едва уловимое, и тень нависла ближе, изгибаясь в неестественном положении, будто скелет существа мог сломаться не раз, если он вообще был. Существо было то ли человеком, то ли оленем. Неясно, к чему оно было ближе, ведь его образы постоянно искажались, неспособные принять единые черты. Лишь его рога оставались неизменными, изгибались и разрастались, как ветки вековых деревьев. Тёмные острые концы упирались в спину и стенки комнатушки. Герман смотрел в свои чёрные глаза, и в них отражались не только тень, но и весь коридор, все тени, весь страх, что преследовал его, и, самое жуткое, — уродливая сияющая улыбка чудовища за спиной. Мерзкая, неестественная, переломанная, как и силуэт. Улыбка, смеющаяся над жалким человеком, попавшим в глухой лес, из которого не выйти. Зеркало треснуло — медленно, с мерзким хрустом, словно кто-то с особым удовольствием перемалывал чужие кости. А может, это была правда, которую человек не увидел. Осколки посыпались на пол, и в каждом отражались те же чёрные глаза, тот же силуэт, тот же олень и та же безумная улыбка. Герман закричал, но из его рта не вышло звука. Но молитвы закончить кошмар были услышаны — тьма сомкнулась. Герман очнулся на диване, в той же гостиной. Ранее тёмную комнату озарял свет свечи, стоящей на столе, что оставила под собой лужицу воска. Сердце колотилось, но он был жив. Или нет? Закончился ли кошмар? Он судорожно ощупал лицо, особенно глазницы. Но на их месте не было ничего, как обычно. Как ни странно, Эдди, которого ничем не разбудить, не спал, а сидел на краю дивана и смотрел на Германа с искренним беспокойством. И его вопрос был таков: «Ты в порядке? Тебе… приснился кошмар?» Тени в углу шевельнулись, и на стене, на миг, проступил силуэт оленя. Герман не нашёлся, что ответить Эдди, даже когда страх и ужас немного отпустили.