Единственная.
16 мая 2025 г., 18:11
***
Чудесным вечером пятницы он притащил домой кошку. Облезлую тощую тварь, полосато-пятнистую, похожую на ощипанного тетерева после долгой зимовки, (будто бы он в самом деле видел этих тетеревов или как они там?) и пиздлявую, как стая диких, но карманных шавок. Юнги готов был голыми руками задушить придурка. Ну, ёбаные очи, ну какая ещё кошка? Сами жрали раз через раз, дома ночевали через два. И то, если повезёт. Доводы, хрипящего прокуренным голосом Мина, разума не проканали. За кошку стояли горой. — Как не устаёт повторять госпожа Чон. В приличном доме обязательно должна быть женщина! — было заявлено безапелляционным тоном, и Юнги едва ли не впервые в жизни не нашёлся, что сразу ответить на этот бред. И стало ясно, что в доме, наконец-то, и правда появилась заявленная матерью «женщина». Госпожа Чон реально обосрётся от счастья. Предварительно закопав прямо в линолеум в коридоре самого Юнги, за то, что вообще родился, и её ненаглядному Хосок-и на пути подвернулся. Ненаглядного Хосок-и — за то, что мало его била в нежном возрасте. Кошку — за имеющиеся в плешивом ассортименте редкие усы, кривые лапы и облезлый хвост. «Женщина», свисающая за шкварник с руки Хосока, смотрела на Мина ошалевшими глазёнками, ненормального серо-зелёного цвета и тонко завывала с математически равными интервалами, подозревая, вероятно, обоих. И видимо, в чём-то страшном. Возможно, в покушении на скромную, но гордую бомжатскую жизнь в ближайшей подворотне откуда её Хосок, собственно, и украл. Правильно делала, животина, ничего хорошего ей здесь не светит, кроме голодной смерти. — Ты её на какой помойке подобрал? — отмер Юнги, подозрительно косясь на чужие руки. — Да сама увязалась. Такая вертлявая. Юнги, ты бы видел, как она по подъезду скакала. Белка натуральная, блин, а не кошка! Мин перевёл полный скепсиса взгляд с треугольной кошачьей морды на светящееся детским восторгом лицо взрослого вроде человека, коммерческого директора почти успешной конторы по ввозу-вывозу всякой зарубежной хероборы, в прошлом отличника и вообще золотого мальчика, если опять же верить его блаженной мамаше. Ну вот, не было у мальчика в счастливом детстве собаки, как Юнги понял. И даже смутно догадывался, по какой причине. — Убирать за ней кто будет? — Да она же уличная, на улицу ходить будет. Ну, если что, я сам буду убирать. А, Юнги? Глянь, какая классная. И по глазам видно — умная. Мин пожал плечами, ничего, в общем, против этой блажи не имея, но втайне надеясь, что животина сама съебнёт со свистом в первые же полчаса. Уличная же. Романтика подворотен, уличная поэзия и все дела должны быть в крови. — Обоссыт мне тапки или провода — придушу. И не посмотрю, что женщина, — предупредил Юнги и вернулся в зал, где призывно разверзлись прямо посередине ковра внутренности убиенного совместными усилиями накануне дивиди плеера, органично обрамлённые распечатками обделивших официальный техпаспорт японского монстра схем. А что? Однозначно было интереснее, чем просто в телевизор таращиться. Кошка оказалась не из слабонервных. Пару раз с леденящими душу воплями победив громко матерящегося Хосока в ванной, на третий раз была-таки аккуратно притоплена и тщательно намыта во всех местах гелем для душа самого Юнги, завёрнута в старую наволочку и сброшена опиздошеным от свалившегося на неё счастья комком в кресло. Расчётливо приоткрытую Мином балконную дверь проигнорировала. Потоптавшись в гнезде из наволочки, оттопырила полу лысые пятки и принялась вылизываться. Краем глаза наблюдая возню в кресле, Юнги старался не поддаваться дурным предчувствиям. Как и положено нормальной бабе, женщина мгновенно прониклась комфортом домашней жизни и съёбывать больше не собиралась. Вот, сука. — Юнги-я, а чем её кормить? — Мух пусть ловит! Сейчас самый сезон! — не поворачивая головы, крикнул Мин, хлопнувшему на кухне дверцей холодильника Хосоку. И моментально прозрел. — Ах ты, сука! Кошка его укусила! Внаглую! Просто вальяжно подошла и укусила, скотина. За голую ногу. И с бодрым таким прискоком унеслась на кухню, жизнерадостно повизгивая, чем вызвала приступ умилительной ереси у находящегося там взрослого, вроде, человека. Юнги никогда бы не поверил, что кошки умеют издавать такие звуки. Может, она и не кошка вовсе? Инопланетянин херов, с диверсией внедрённый на грешную Землю. Присланный конкретно в их квартиру для внесения смуты в привычную, давно устоявшуюся совместную жизнь. Запоздало запущенный ей вслед бокс для дисков впечатался в дверь туалета с глухим стуком. В прихожей показался Хосок с банкой рыбных консерв в одной руке и вилкой — в другой. — Ты чего буянишь? — Эта косматая пидарасина меня цапнула! — возмутился Юнги, на верхнем пределе слышимости, расплетая сложенные по-турецки ноги и выгребаясь из-под вороха чертежей, для того, чтобы принести вражьей скотине возмездие во имя бессовестно укушенной щиколотки. — Ну, сука, держись. Нас мало, но мы в полосатых майках, и сейчас мы выясним, кто в доме право имеет! — гаркнул накрученный сам собой Мин и ломанулся в атаку. — Ненавижу кошек! Да, вот теперь он это вспомнил. Подлые вредные твари, так и ждущие момента набросится из-под дивана, грызущие провода удлинителей и обдирающие мебель, обои и нервы. Ссущие в обувь и на все имеющиеся на площади тканевые поверхности. Линяющие, жрущие за троих и нихера не дающие взамен! Никому неизвестно, где был его хвалёный интеллект в следующие полчаса. Юнги носился за кошкой, Хосок за ним, а кошка сигала с подоконника на холодильник, с холодильника в прихожую, взмывала на мебельный гарнитур в зале, доставшийся им вместе с квартирой от бабушки самого Юнги, со шкафа ласточкой прыгала на диван, и по-беличьи выдиралась из чужих, определённо, кривых рук зигзагами на карниз по льняной занавеске, сбивая подвешенные там по краям колонки. И они, как идиоты, всё это время что-то роняли, что-то разбивали, спотыкались, падали и орали, орали, орали. Юнги на кошку, Хосок на Юнги. Кошка, видимо, от восторга, что ей одной уделяют столько внимания в замкнутом пространстве. — Ёбаная белка! — шипел Мин в бессильной злости на счастливо сверкающую глазами-плошками живность, прохаживающуюся по карнизу во всей красе своей игриво распушенной, с его шампунем выполосканной шкуры. Она, блядь, издевалась! По наглой морде видно было — издевалась, выдра драная! — Юнги, Юнги, успокойся! — оттаскивал его от занавесок Хосок. — Ой, можно подумать, так уж и цапнула. Прям тигр саблезубый, пол ноги оттяпал. — Блядь, чтоб я не видел здесь больше этой твари! Убери её, или я её прибью нахуй! И потом было мучительно стыдно, от осознания того факта, что весь накопленный годами дзен Юнги был пущен собаке под хвост маленькой лупоглазой тварюшкой. Она и укусила-то его действительно так, курам на смех. Даже не прокусила, на самом деле. Но это было так подло. Ничего не подозревающего человека, подойти и укусить ни с хуя собачьего! Заполучив Юнги в свои объятья, возбуждённый этой беготнёй Хосок отвлекал, как мог. А он мог. И буквально минут через десять Мин уже отвлёкся так, что забыл не то, что про кошку, про существование всего белого света. Остались только чужие тёплые, большие руки, его мягкие губы, его хрипнущий, городящий всякую ласковую чушь голос. И некогда было перебираться в спальню. Да и зачем в неё перебираться, если и тут у них есть замечательный такой диван, в спинку которого так замечательно можно упираться руками, а потом и вовсе вжиматься грудью, жмуриться, тереться щетинистой щекой об бархатистую обивку, прогибаясь как-то уж совсем акробатически, лишь бы ещё чуть глубже, и соглашаться, что да, как под дурью, ломает от кайфа, ох, как ломает, как обожравшуюся валерьянки… — Кошка, блядь! Юнги был уверен: если бы они страдали редкой формой нарциссизма и натыкали по всей квартире видеокамер, картина, запечатлённая вот прям сейчас, была бы достойна Пальмовой Ветви. И, возможно, даже не одной. Может быть тянула даже на Оскар, хотя скорее всего досталась бы Золотая малина. Значит, стоит-лежит Мин, весь такой нежно влюбливаемый в диванную спинку, а прямо напротив покрасневшего лица — приплюснутая кошачья морда. Набок, так склонена, с таким академическим любопытством. И глаза в глаза. Слезла с карниза, падла. Интересно ей. Информацию на новый вид предположительно разумных существ собирает инопланетянка. И как ведро ледяной воды на голову. И весь тягучий кайф мгновенно улетучивается эфиром, оборачиваясь отчётливым ощущением скользящего в заднице члена, да неожиданно остро упершейся в левую коленку пружинкой. — Уйдииии, сууукааа! — выдохнул Мин почти беззвучно, безнадежно пытаясь спихнуть ебучее животное рукой. А оно только чуть отскакивает и снова припадает на передние лапы, и смотрит, гадство, смотрит в глаза. Кто сказал, что кошки прямого взгляда избегают? Или это нормальные — избегают? Значит, эта — точно диверсант с Альфы Центавра. А сам-то понимает. Ну, блядь же ж, всё, пиздец, пришли! Здааавствуйте, девочки. Оптические рецепторы активны, мозг включился и шизует. А ведь оргазм был так близок. — Любимый, хочешь настоящих ван-манду? — ядовито плюётся Мин желчью, не спуская с диверсантки ненавидящего взгляда. — Что? Хосок откровенно не врубается. Не его с пугающе осмысленным видом палит больная кошка-извращенка. — Говорю, кошачье мясо полезно для печени. Наверное, он всё-таки замечает кошку. А может, замечает, что Юнги больше не выгибается кошкой под ним. Но за то, что он делает после гениальной, в контексте ни на секунду не прерывающегося процесса, реплики Юнги, тот готов целовать ему руки. И ноги. И вообще всего его обцеловывать с ног до головы. Чон тянет чужую голову на себя, за волосы, умудряясь при этом ни единый волос не дёрнуть больно. Тянет, испытывая позвоночник Мина на гибкость. — Закрой глаза, мой хороший. Ты зачем их открывал? — он целует Юнги в висок, прижимается горячими губами, и скулу обдаёт жаром на выдохе. — Почувствовал межгалактический луч любви, испускаемый очами приволоченной тобой женщины, ведь он упёрся мне прямо в третий глаз, — хочется сказать Юнги. — Всегда мечтал сделать это при благодарной публике. Острота ощущений невъебенная. Так бы и уебал. И не произносит вслух ни единого звука. Потому что уже послушно закрыл глаза. Это какая-то чёртова магия. Вуду, скорее всего. А Мин — кукла из самого податливого воска. Он принимает ту форму, которую ему придают пальцы Хосока, пишущие ритуальные знаки по разгорячённой, слегка влажной коже. Потому что накатило обратно звенящее, ломкое, колкое и вязкое одновременно чувство щемящего упоения от собственной подконтрольности, от ощущения совершенной правильности этой подконтрольности. Потому что разом забыл, как говорить. Да если бы и помнил, не особо поговоришь с заломленной до предела шеей. Это как быть туго натянутой струной на гитарном грифе, каждое прикосновение к которой — нота кристальной чистоты. Все струны тела были изрядно раздёрганы задолго до этой судьбоносной по всем меркам встречи. Но к этой единственной, к струне его души, его сердца, Чон прикоснулся первым. И Юнги даже кажется, что он слышит ритмичный рокот Вселенной, которая сворачивается вокруг них бесконечной спиралью, одна на двоих, виток за витком. Они — её единственный центр, никак не меньше. Они — одно существо, соединённое живой плотью и кровью, сплетённое душами, взглядами и дыханием. Они вечны в этом мгновении. И только более-менее очухавшись от оргазменного марева, он понимает, что их Вселенная рокотала им звучным мурчанием свернувшейся в клубок на краю кресла кошки. — Вот дура, а? — кивает Мин на неё, слишком умиротворённый для осуществления всех своих недавних кровожадных замыслов. — Её ж никто не трогает. — Думаю, она решила нас усыновить, — глубокомысленно выдаёт Хосок после глубокой паузы, в которой лень вставать и переть за салфетками, чтобы материальные побочные продукты их божественной симфонии не присохли намертво к обивке, и поэтому они так и сидят-лежат, перепутавшись руками-ногами. — И как примерная мамочка, поёт колыбельную расшалившимся ребятишкам. — А я думаю, она зомбирует нас на волне пришельцев. Чтобы безнаказанно кусать за пятки и ссать в тапки. — Узнал родную речь? — Пошёл в жопу. — Дай хоть пять минут отдышаться. — Я говорю про гипотетическую жопу, полную пиздецов и еловых шишек, эротический ты монстр. С моей на сегодня хватит. Если твоя женщина притащится в постель, я её научу летать. — Кошки поглощают сгустки негативной энергии, кстати. — Ты такой умный. Можно я тебя ещё разок пошлю? — Пошли-ка меня спать. Завтра в такую рань подрываться. — Блин, Хосок, суббота же! — Шшш. Мамулю разбудишь. Зато я в понедельник дома. В субботу утром в центре уютного клубка из зажатых между коленей рук Юнги на него таращилась большими невинными глазами эта совсем страх за ночь потерявшая животина, с таким видом, что, мол, не знаю ничего, вот, вся такая красивая, трамвая жду, а с хуя ль ты тут вокруг разлёгся, в душе не ебу. Но была она вся такая тёплая, мягонькая и удобная, что ему даже не захотелось её выпёздывать из постели. — Ахуела ты, женщина, — сообщил ей Мин лениво, убедившись, что Хосок уже умотал на работу, в кои-то веки, не посягая на его утренний сон, и подгрёб колени вместе с пассажиркой повыше. — Но если будешь тихо сопеть в две дырки и не мешать Юнги спать, так и быть, живи. Инопланетянка понимающе, очень так по-бабски, вздохнула и завела свою шарманку. Колыбельная для детёныша. Ну-ну. Вновь засыпая, Юнги ещё успел подумать, что вот эта конкретная кошка, вроде так, ничего. Уживутся.***
