Смолокурова

      Свершилось.       Теперь они повенчаны.       Не только своими родителями, не только урядниками седьмого Василеостровского участка — но и перед Богом.       Впрочем, ему-то с ними и так уже давно всё было понятно. Пожалуй, с самой первой их встречи. А вот они сопротивлялись, не верили, да и сейчас как будто не до конца еще верят — так сильно держатся за руки, словно вот-вот могут снова потеряться.       А ведь им по пути, они даже не представляют насколько.       Они нашли компромисс, чтобы уважить Архангельские традиции и не довести до обморока потомственных Петербуржцев. Удалось, а значит, любые противоречия им теперь по плечу. Они смогут жить долго и счастливо, если чуть-чуть постараются, и они обещают, клянутся друг другу стараться изо всех сил.       За ними закрывается дверь, отрезая их маленький мирок от остального, большого и такого чужого сейчас мира. Где-то там, на первом этаже, продолжаются танцы, но в их спальне музыка не слышна. Из-за громко стучащих сердец? Возможно.       Еще минуту назад Тарас балагурил, опьяненный счастьем и шампанским. Они танцевали, целовались под бесконечные «Горько!». Вот так просто, на виду у всех, а гости их поздравляли. Было громко и суетливо, а теперь вдруг всё стихло, и остались они вдвоем.       Не в первый раз, но вот так — в первый.       Она теперь Смолокурова.       Смолокурова — и это не только ответ на вопрос «кто?», но и на вопрос «чья?».       Она теперь принадлежит ему, вернее, еще немножко, и будет принадлежать вся, без остатка. Отдаст ему всю себя, и ей хочется не просто отдать — подарить. А он примет, возьмет, и будет хранить всегда, как самое ценное, что у него есть.       Он принес её на руках и усадил на кровать. Выпустил из рук, выпрямился, залюбовался. Боже, какая же она красивая в этом платье, да и в любом другом, в мужском костюме не по размеру — в чем угодно, а уж без одежды…       Он представлял её много раз, собирая её размытый образ из тех открытых участков тела, которые хоть бы раз попадались ему на глаза и навсегда врезались в память. Неужели скоро он будет знать её всю? Огладит и запомнит каждый изгиб её тела, попробует её на вкус, почувствует её дрожь.       Раньше он думал, что просто набросится на нее, не в силах больше сдерживаться. Разорвет на ней платье, отшвырнет лохмотья в сторону… И что же? Он в полном праве, но… Замер, не шевелясь, боясь спугнуть её — это её-то, его Настю, которая и в огонь, и в воду…       Он помнит, как ей важна собственная инициатива. Помнит, как она уворачивалась от поцелуев, а ведь он тогда тоже был уверен, что теперь — вправе. Но решает всегда она, даже сейчас. И вот он замирает и ждет — что и как она решит, чтобы ей подчиниться.       Настя смотрит на него снизу вверх. На то, как он блуждает по ней взглядом, как облизывает мгновенно пересыхающие губы, как едва заметно покачивается вперед-назад. Держит в узде нетерпение, и у Насти захватывает дух. Неужели он любит её настолько, что смирился бы с отказом, с просьбой подождать, даже сейчас?       Она не хочет этого знать. Она сама любит его настолько. И она хочет его, прямо сейчас.       Настя встает и оказывается вплотную к Тарасу. Он не отшатывается, но и не распускает руки — как и всякий раз, когда у них случались самые чувственные поцелуи.       На этот раз Настя не говорит ему «спасибо». Она шепчет: «Я люблю тебя», и Тарас судорожно вздыхает, чувствуя, как в одежде ему становится жарко и тесно.       Они встречаются на полпути, сливаются в поцелуе. Настя встает на носочки и прижимается к его груди. Их сердца колотятся, рвутся навстречу друг к другу. Настя обнимает мужа сначала за плечи, такие жесткие и напряженные, будто он стоит перед императором. Затем она поднимается к его шее, зарывается пальцами в волосы на затылке.       Он мог бы отзеркалить её действия, но его руки сами спускаются вниз по тонкой, затянутой корсетом талии. Он прижимает её бедра к себе, и она чувствует его возбуждение. Её тело само подается вперед, слегка ерзает, словно примеряясь к нему. Внизу живота у неё — горячо и как будто щекотно, так что ноги сами сжимаются, поднимая эту волну тепла наверх, дурманя голову.       Она отстраняется, методично снимает с него ремни, и пряжки звонко стучат о пол. Она расстегивает и стягивает с него китель, подтяжки, помогает сбросить сорочку. Он пользуется моментом, чтобы развернуть её и взглянуть на застежки, с которыми не может расправиться на ощупь. Настя помогла бы, да больше мешает — почему-то пальцы её теперь почти не слушаются.       Сколько же между ними мелких деталей: какие-то завязки, крючки, пуговицы… но не страхи.       Он обнажен по пояс, и с её корсетом тоже покончено. Свадебный наряд сползает с её плеч, обнажая ключицы, задерживается на упругой груди, а затем разом спадает на пол. Её кожа покрывается мурашками, и она, будто застеснявшись, подается вперед и снова прижимается к Тарасу. Теперь он не видит, но чувствует кожей — чувствует, какая она горячая, какие твердые у нее соски, как сильно колотится её сердце.              А вот руки у нее наоборот — холодные, и когда она ласкает его шею, он перехватывает одну из них и греет её ладонь своим дыханием и поцелуем. Скользит дальше, по тонкому запястью, поднимается по руке. Он смотрит на её лицо, видит её приоткрытые губы и чувствует, как кружится голова.       Как же он её хочет.       Несколько юбок, умопомрачительная конструкция нижнего белья — он стягивает все это вниз и сам опускается перед Настей на колени, целует ее живот, а осмелев, обводит языком выступающую тазовую косточку. Она гладит его по голове, неосознанно прижимая ближе к себе. Его руки скользят по её ногам вверх и вниз, расстегивают сапоги, стягивают вниз чулки.       Мельком оглянувшись назад, Настя садится на кровать, приподнимает ноги из вороха оставшейся на полу одежды, и Тарас окончательно раздевает её, отставляет сапожки в сторону. Держа за лодыжку, приподнимает её ногу наверх, так что Настя откидывается назад, на локти. Он целует её щиколотку, поднимается к колену, смещается на внутреннюю сторону бедра. Он бросает взгляд на Настю, видит, как она покраснела, как ложится на спину и прикрывает глаза.              Это его-то Настя, которая и в огонь, и в воду…       Он опирается руками и коленом на кровать и наклоняется к Насте, зависает напротив её лица.       Настя тянется рукой к своей голове, что-то перебирает внутри прически, и вот её волосы мягкими волнами рассыпаются по одеялу.       Они встречаются взглядами, словно снова ждут, кто первый сдастся.       «Ох уж это ваше благородство, Тарас Петрович…» — думает Настя. Согнув ногу в колене, она подтягивает её к животу и закидывает Тарасу на поясницу, подталкивает его ближе к себе.       О пол глухо стучат кое-как скинутые сапоги.       Тарас отталкивается руками от кровати, высвобождается из Настиного соблазнительного плена и встает. За эти несколько мгновений Насте становится холодно, она почти успевает сесть вслед за ним, но он не дает ей этого сделать — возвращается и толкает её обратно еще до того, как штаны и исподнее заняли свое место в общей куче одежды.       Они сдвигаются вглубь кровати. Тарас вновь зависает над ней на вытянутых руках, и Настя забирает инициативу себе. Гладит его по груди, пробегает пальцами вниз по животу. Его мышцы подрагивают под её прикосновениями, а когда она обхватывает и слегка сжимает его мужской орган, Тарас не может сдержать судорожный выдох.       Что же она с ним делает? Всего лишь поглаживает головку большим пальцем, а у него уже дрожат от напряжения руки. Лучше бы ей не знать, какую она имеет над ним власть, иначе так и будет всю жизнь вить из него веревки.       А он? Имеет ли он власть над ней?       Он переносит вес на одну руку, опирается на локоть, а другой рукой поглаживает нежную кожу между её ног, и его пальцы тут же становятся влажными. Он вводит средний палец внутрь, не спеша, наслаждаясь тем, как Настя притихла, как сильно сжалось её нутро. Минута, другая — и она поддается, расслабляется; перестает сдерживать дыхание, и он слышит первый, едва уловимый стон.       Самый прекрасный звук на свете, особенно, когда к нему присоединяется влажное скольжение его пальца.       Когда ладонь у него становится мокрой, а дыхание у Насти — частым и поверхностным, он убирает руку. Не давая времени ни опомниться, ни испугаться, устраивается у нее между ног, направляя головку рукой, и слегка толкается внутрь. Когда Настя охает, он подается вперед еще раз — на этот раз почти до конца.       Лоно Насти сжимается вокруг него, и сама она вся как будто сжимается: обнимает его за шею, скрещивает ноги у него за спиной. Они замирают. Чувство наполненности для неё в новинку, она ерзает под Тарасом, слегка меняя угол и глубину, а он целует её в висок. Какая же она красивая… Он ей уже говорил?       Он двигается внутри неё, ловя каждое её движение, каждый вздох. Он и не надеялся, что она будет так откликаться на его ласки, тем более, в первый раз. Её тело, податливое и отзывчивое, отвечало ему так, как она сама никогда еще не отвечала ему словами. Когда она начинает подаваться бедрами ему навстречу, он подхватывает её ногу под коленом и отводит в сторону, сильнее раскрывая лоно и увеличивая глубину проникновения.       Теперь он может входить в неё до конца, и он пробует, ищет нужный ей ритм и вскоре находит. Ноги у нее начинают подрагивать, пальцы одной руки сжимают и мнут одеяло, а другой она вцепляется Тарасу в плечо. Её стоны сменяются рваным дыханием и короткими всхлипами. Она закрывает глаза, погружается в свои ощущения, и он чувствует, как внутри у неё все пульсирует мощными, сильными толчками.       Тарас не может сдержать победной улыбки, когда Настя обмякает под ним, с трудом фокусируя взгляд. Она говорит что-то невнятное — такого голоса он у нее раньше не слышал — а он даже не может переспросить, потому что сам уже едва держится на грани. Он делает еще несколько скользящих движений, а потом подается вперед, полностью заполняя её собой, и позволяет себе разрядку.       Кажется, он тоже стонет, низко и гортанно. Впрочем, мысли у него совсем спутались, и он уже ни в чем не уверен, кроме одного…       Анастасия Андреевна только что стала его женой. Теперь она Смолокурова, его Настенька, и они смогут жить долго и счастливо — если чуть-чуть постараются.       А они уже стараются — изо всех сил.       Ну, Тарас-то точно, очень постарался.       Он выскальзывает из неё, смещается в сторону и ложится на бок рядом. Его дыхание потихоньку выравнивается и он, наконец, спрашивает:       — Что ты сказала?       Настя поворачивает к нему голову, рассеянно хмурится:       — Когда?       — Ну, только что. Я не расслышал.       — Разве? Я… я не знаю, — смущенно отвечает она и отворачивается. Такого с ней еще не случалось.       — По-онял, — Тарас переворачивается на спину, смотрит, как и она, в потолок, а затем они снова одновременно поворачиваются друг к другу, в глазах и на губах — легкие улыбки.       — Знаешь, о чем я думаю? — спрашивает Настя и хихикает себе под нос.       — Даже не знаю, о чем может в такой момент думать госпожа Смолоку…       — Теперь понятно, почему женщины заводят любовников.       Тарас поперхнулся и приподнялся на локтях.              — Не понял… Нас… Настя! Ты…       — Я раньше не понимала зачем. Столько проблем, такие риски… — продолжает Настя. — Но, конечно, если всё вот так…       Тарас молчит. Еще утром ему казалось, что удивить его сможет только чей-нибудь труп посреди торжества. Но в случае с его женой — даже убивать никого не надо, она может выбить землю из-под ног одной случайно брошенной фразой.       — …Если всё вот так, да еще каждый раз…       — Настя… Я не пойму, — брови Тараса против воли ползут вверх. — Я перестарался что ли?! — бормочет он уже себе под нос, садясь в кровати.       Настя останавливает его рукой, и он разворачивает к ней корпус, уже не зная, чего ожидать.       — Одного раза недостаточно…             Тарас медленно моргает.       — … для статистики.       Настя тянет его обратно к себе, и он поддается. Поддается ей, её поцелуям и её таким странным, таким чудным мыслям. Смолокурова или нет, его Настя всегда будет оставаться Настей.       Ну а он? А он будет стараться — изо всех сил.