freed from desire

Сломался легко — так легко, как никогда бы даже в теории себе не позволил, и всё-таки это случилось. Когда стало ясно, что ничего уже не будет как раньше, потерял голову: выл, ломал мебель, орал гадости в более или менее знакомые лица, и так долго это продолжалось, что совсем забыл, кем когда-то являлся. Остался совсем один. Не сам с собой, а против всего мира, отнявшего то единственное, за чем стоило в этот мир вообще приходить. Не стал оставлять себе ничего: ни фотографий, ни памятных вещей. Никогда не считал это важным, и начинать сейчас, когда уже ничего было не вернуть, не захотел. Потому продал квартиру со всем, что в ней осталось, не стал даже пытаться отделить свои вещи от… ну, в принципе, тоже своих. Вообще-то ни разу не зашёл внутрь со дня, когда спустился с той крыши на негнущихся ногах, разбитый вдребезги. Как ни убеждал себя в невероятной внутренней силе — просто не смог бы. Уехал так далеко, как сумел, и осел в глуши — в условиях, меньше всего подходящих для его образа жизни, зато так не похожих на прежние. Там, где поселился теперь, о Джеймсе ничего не должно было напомнить, и всё-таки просыпался чаще всего с протянутой в пустоту рукой или с бешено колотящимся сердцем. Это бесило. Так сильно, что спать тоже почти перестал — глушил кофе и энергетики литрами, а если и вырубался, то только от полного изнеможения, когда ничего уже не помогало. Любовь от ненависти и вправду отделял всего один шаг, вот только он был — смерть, с которой, как известно, не поспоришь. Ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни существовать. Двойное кольцо снял когда-то, да так и не надел обратно, и все попытки храмов связаться пресекал на корню: нет меня, занят. Чем? А это уже никого не касается, отстаньте только. Но и так не смог найти покой. Оказалось, что самого себя победить в итоге было практически невозможно — и теперь, когда совершенно не с кем стало поговорить, по кругу гонял в голове дурацкие мысли, без возможности от них избавиться. Снова выл. А слёз не было — только сокрушающая ярость. Она и выжгла так, что остался в конце концов просто пустой оболочкой. Не придумал, что с этим сделать. Просыпался, завтракал чем попало, не обращая внимания на сроки годности и вкус пищи, ложился обратно и смотрел в потолок — сколько-то времени, то ли бесконечно долго, то ли пару минут. Снова засыпал. Дни повторялись с точностью до шага, и от этого было тошно. Поэтому в какой-то момент, подгоняемый непрекращающимся шумом в дурной голове, вышел из дома — не всерьёз пытаясь убежать от самого себя, но в четком ритме шагов изо всех сил высматривая систему. На удивление, получилось. Через час голова была уже совершенно пустая, и пусть ничего не стало лучше — засыпал вечером почему-то легко и спокойно, почти как раньше. Гулять не полюбил. Просто обратился к прогулкам за помощью, как когда-то к медитации: такая вынужденная мера, временное решение части проблем. Крошечный город, где жил теперь, не привлекал внимания так, как родной Лондон, и даже как почти родной Нью-Йорк, но тем было и лучше: меньше людей, тише, а если бы его интересовали места — гораздо меньше сетевых магазинов и забегаловок, здесь вместо них гнездились маленьких уютные кафе и магазинчики, в которых чаще всего за прилавком стояли сами владельцы. Иногда даже ловил себя на мысли, что выходит из дома с утра пораньше специально, чтобы в качестве первого посетителя получить в кофейне приятный десерт к кофе. Из всех мест города за километр обходил только кладбища: одно на окраине, где когда-то давно был один только лес, а теперь росли новостройки, одно — в самом центре, бок о бок с рынком. Часто ловил себя на мысли, что даже смотреть не собирался в ту сторону, но взгляд отводил притом с большим усилием. Это ещё не похоже было на традицию, но уже намеревалось ей стать — однажды, когда-нибудь, потому что бегать от смерти теперь было единственным возможным вариантом. Бегал долго. До того дня, пока всё не пошло наперекосяк. И довольно глупо пошло: сперва не выпил кофе, потому что в кофейне не оказалось ни капли молока, затем чёрная кошка ломанулась под ноги — в приметы никогда не верил, а вот то, что споткнулся и упал сразу же, подарило испачканные брюки и царапину на колене. Мелочи собирались вместе, как снежный ком, и затем заполнили собой весь мир, так что почти потерял рассудок. Раньше с этим легко было справиться: надевая перчатки, автоматически по щелчку выключал весь остальной мир, кроме операционной. Сегодня, и без того разодранный в клочья, справиться не смог. Выключился. Обнаружил себя гораздо позже, так тяжело, будто проснулся в чужом теле. Но собственное тело точно вело себя как чужое: сам бы точно не решился пойти на кладбище, даже такое, не хранящее никого… ну, никого из знакомых. Тёмные плиты с именами вокруг пугали даже больше, чем отключившееся сознание. — Говорят, сам, — ответил, не сообразив, на что и кому. — Но я не верю. Не мог он. — Не этот, — добавил сразу, не услышав, был ли следующий вопрос. — Нет, без понятия, кто здесь лежит. Это я просто так. Отвлечься. — Чужой бедой разве можно себя отвлечь? — сказали ему, кажется, даже укоризненно. — Горе не становится меньше, если узнать чужое. — Можно успокоить, — возразил, так и не оборачиваясь. — Ну, когда понимаешь, что не ты один… пережил. — Мстителям разве не наплевать на других? — спросили тогда насмешливо, но зло. — Смертью больше, смертью меньше, всё продолжается без остановки, и даже минуты скорби не дождёшься от вас. Вздрогнул. Почти очнулся, скользнул взглядом по гранитным плитам, обернулся наконец. Того, кто стоял рядом, не узнал, но сразу понял: ничего хорошего ждать не приходится. Только бы не пришлось защищаться. Защитить себя не смог бы теперь, даже если бы оказался вдруг на пороге смерти. Да и не стал бы. — Я доктор, — сказал только, то ли в оправдание, то ли чтобы не установилась тишина. — Смерть всегда рядом со мной. — Знаете, ведь это мои, — сказал тот, рукой махнув в сторону гранита. — Вы даже не слышали такой фамилии, да, доктор? Мстителям плевать. Да и от смерти никого не вылечить, понимаете ли. И в самом деле понял. Но как-то отстранённо, будто весь этот дурацкий диалог слушал третьим лишним; отметил только, что видит в глазах человека напротив что-то, что зарождается после того, как пролил кровь. Подумал: если на этом всё закончится, может быть, получится проверить все эти детские сказки про тот свет. Может быть, получится встретиться снова. — Убьёте меня теперь? — спросил совершенно спокойно. — Даже если да, я приму это как благодарность. — Вас — нет, — покачал головой собеседник, который и сам, кажется, не знал, чего хотел. — Мне нужен Старк. А вы пока что самый близкий путь, который я вижу. Усмехнулся отчего-то — да так и пошёл прочь, к выходу, с идиотской полуулыбкой на лице. Подумать только, как по-разному у людей съезжает крыша, и даже жаль, что в своё время не выбрал как специальность психиатрию.