For Tonight Only

Ночь. Прохладный ветер гуляет по пустым улицам, срываясь порывами и цепляясь за воротники прохожих. Он проникает под одежду, колется в грудь, спутывает волосы. Воздух пахнет городом — пылью, асфальтом, сигаретным дымом. Слишком яркая вывеска клуба пульсирует над входом — красные неоновые буквы вспыхивают и гаснут, будто чей-то нервный тик. Свет выжигает глаза, остаётся фантомом даже после того, как отвёл взгляд. Он прикрывает лицо ладонью и, не сбавляя шага, проходит мимо толпы перед зданием. Очередь тянется вдоль стены — шумная, пёстрая, раздражённая. Кто-то хихикает, кто-то курит, кто-то поправляет одежду. Но вот он проходит мимо — и шум словно чуть стихает. Несколько человек бросают злые взгляды, кто-то негромко фыркает. — Эй, очередь вообще-то!  Охрана лишь кивает мужчине, желает хорошего вечера и пропускает внутрь, смерив грозным взглядом толпу.  Громыхающая музыка набрасывается на него, как зверь из темноты. Бас будто проникает под кожу, заставляя сердце отбивать не свой ритм. Воздух тяжёлый — пьянящий смесью пота, алкоголя и чужих тел. Всё смешивается и кажется, что ты попал в сердцебиение чего-то огромного, живого и опасного. У барной стойки — будто отдельный мир. Почти пустая, будто оторванная от общего безумия. Несколько человек, полусогнувшись над бокалами, ведут вялые разговоры или молча разглядывают дно стакана. Свет здесь мягче, неон отражается на полированной древесине стойки, рисуя завораживающие блики.  — Добрый вечер, господин Хан, — негромко произносит бармен, одетый с иголочки, весь в чёрном. — Как обычно? — Да. — Коротко отвечает он.  Перед ним ставят тонкий бокал с мартини. В прозрачной жидкости лениво плавает оливка. Пахнет чем-то терпким, взрослым и печальным. Танцпол окрашивается в ярко желто-красные цвета. Глаза скользят по силуэтам в попытках зацепиться за кого-нибудь, да бы разукрасить этот унылый вечер.  Все одинаковое. Ничего интересного. — Скучаете? — Вдруг слышится голос рядом.  Джисон переводит взгляд на парня невысокого роста. Темные, чуть длинные волосы спадают на глаза. Укороченный чёрный пиджак с множеством горизонтальных прорезей — обнажает бока и живот, акцентируя рельеф мышц и изгиб талии. Чёрные брюки с запахом, напоминающим юбку и подчёркивающий бёдра, притягивает взгляд туда, куда сам не хочешь смотреть, но всё равно смотришь. Джисон невольно задерживает взгляд. — Возможно. — М-м, угостишь? — сладко тянет парень. — Заказывай что хочешь. — Мило, — губы растягиваются в кошачьей улыбке. — Мартини, — добавляет он, выгибая спину, будто небрежно. Голос мягкий — как бархат, скрытый под дорогим пиджаком. Джисон не отвечает. Только молча поднимает два пальца бармену, обозначая: два. Бармен кивает, двигается плавно, будто танцует в замедленном ритме под музыку, что рвётся из глубины клуба. На стойке появляются два бокала — вытянутые, хрупкие, с прозрачным алкоголем и одинокими оливками, похожими на глаза без сна. — Ты не представился, — говорит Хан, беря бокал и закручивая в пальцах тонкую ножку. — Можно просто Минхо. А вы? — Джисон. Мне нравится как ты переключаешься между "ты" и "вы".  — А мне нравится твоя рубашка. — Вновь улыбается Минхо и невесомо касается плеча мужчины. На Джисоне темно-синяя шелковая рубашка. Расстёгнута чуть ниже ключиц — ровно настолько, чтобы заметить изящную линию шеи, бледную кожу с намёком на тонкую жилку и лёгкий блеск пота. На шее тонкая серебряная цепочка почти теряется в складках ткани.  — Она мягкая, да? — негромко отвечает Джисон, не отстраняясь. Минхо улыбается шире. — Очень. Хочется касаться, — шепчет он, не моргая. В паузе между словами воздух будто густеет, а звук музыки глохнет — остаётся только его голос и тепло чужой кожи под пальцами. Минхо отпускает руку ниже, скользя по грудной клетке и ловит взгляд темных глаз.  — На самом деле я проиграл спор. Мне надо было кого-то соблазнить. — Получается неплохо. — Спасибо. Но у меня есть парень. — Минхо ухмыляется, глядя исподлобья. — Ох, надеюсь ты ему не расскажешь.  Минхо смеётся тихо, почти беззвучно. Его пальцы, всё ещё покоящиеся на груди Джисона, замирают на мгновение, а потом медленно отступают, оставляя после себя ощущение тепла.  — Тогда… будем считать, что этого не было, — произносит он, делая глоток мартини, и уголки губ снова приподнимаются. — Или что это был просто сон. Грязный, красивый сон. Ты как раз выглядишь, как кто-то из снов. — Интересно… — тихо произносит Хан, обводя пальцем край бокала. — А если я скажу, что у меня тоже есть парень? Что ты сделаешь? Минхо улыбается, облокачивается на стойку ближе, так что между ними почти не остаётся воздуха. — Буду завидовать. Но всё равно попрошу твой номер. — Я никогда не отвечаю на звонки. — Джисон улыбается чуть устало, но в этом есть что-то чарующее. — Даже на мои не ответишь?  — Тебе отвечу.  — Тогда у меня проблема, — шепчет Минхо, снова касаясь пальцами края его рубашки. — Я начинаю верить в плохие идеи. — Что за идея? — Плохая. — Он не уводит взгляда, будто бы проверяя, насколько глубоко может зайти, прежде чем его остановят. Медленно опускает руку и касается пальцами его запястья. — Пойдём, — шепчет. Они проходят мимо стойки, через танцующий зал, где всё мерцает, трепещет, кричит — но вокруг них образуется странная тишина. Лестница на второй этаж и коридор с тусклым светом. Кто-то смеётся за стенкой, где-то гремит музыка.  Минхо открывает дверь в просторную комнату — двухспальная кровать, мягкий свет, зеркало и ощущение уединения. Просто тянет Джисона за собой, и тот послушно заходит внутрь, прикрывая за собой дверь. — И даже не остановишь? — Минхо подходит ближе, так что от него пахнет кожей, чуть уловимыми духами и клубной влажностью. — Не вижу смысла.  — У тебя есть парень.  — А я не говорил, что он у меня есть. — Лжец. Мягкий свет вместе с взглядом мужчины скользит по коже Минхо, цепляясь за талию, за край чёрного пиджака, в котором больше прорезей, чем ткани. Минхо мягко толкает мужчину, будто зачарованного им, на кровать и нависает сверху. Ткань шелка шелестит, когда пальцы парня пробираются под рубашку, скользят по коже, изучают изгибы. Джисон не отстраняется — только закрывает глаза и чуть подаётся вперёд. Губы накрывают чужие. После нескольких секунд нежности, поцелуй становится глубже и перестает быть чем-то невинным. Пальцы цепляются за ткань, дыхание сбивается, всё смешивается: свет, кожа, тихий стон и горячее прикосновение чужого тела. — Надеюсь твой парень не узнает об этом. — выдыхает Джисон, когда их губы разрываются на долю секунды. — Не думай об этом, — быстро отвечает Минхо, стягивая с него рубашку. Расширенные зрачки застывают и дыхание сбивается. Он будто пытается выучить наизусть — каждый изгиб, каждый миллиметр под пальцами. Впитать это ощущение в подкорку, в самые глубокие, инстинктивные слои памяти, где хранятся вещи, которые никогда не забываются. А руки — как будто живут отдельно. Не останавливаются. Медленные, почти ленивые, как теплый поток воды, они скользят от ключиц — к груди, вдоль рёбер — к талии. Тепло кожи растворяется в коже, и невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. — Ты завис, — хрипло произносит Джисон, не отрывая взгляда. Минхо лишь выдыхает в ответ. Едва слышно. Он прижимается губами к его ключице, медленно — тёплым дыханием сначала, потом касанием. Как будто спрашивает разрешения. Джисон не отвечает. Лишь замирает на секунду, а потом плавно запрокидывает голову назад, обнажая шею.  Губы Минхо мягко касаются кожи — в точке, где пульс затаился под поверхностью, медленно, сдержанно, как будто целует что-то священное. Словно пробует на вкус тишину между ударами сердца. Джисон выдыхает — протяжно, глухо, с лёгкой дрожью. Чувствует как чужие губы замирают, а затем двигаются чуть ниже, вдоль линии шеи. Чувствует как поцелуи становятся чуть смелее. Джисон тянется к нему, руки ложатся на чужую талию, чуть сильнее сжимая ткань, которая и так почти ничего не скрывает. Его пальцы скользят вверх, к спине — под пиджак, к лопаткам, и тянет Минхо ближе. Тот не сопротивляется — поддаётся, прижимается всем телом. Тепло.  Неожиданно Джисон меняет их местами, укладывая парня в подушку и нависая сверху. Коротко улыбается и целует. Открывает несколько пуговиц на пиджаке, скользит губами по груди, не торопясь. Кажется, он и сам теряется в этом процессе — в каждом вздохе, в каждом напряжении мышцы под ладонью.  Свет с улицы режет полосками через жалюзи и ложится на их тела. Где-то внизу всё ещё играет музыка. Там всё так же шумно, чуждо, холодно. А здесь — тепло. Джисон медленно наклоняется, касается губами живота.  — У тебя шрам, — тихо замечает он, проводя пальцем по ребрам. — Старый, — так же тихо отвечает Минхо. — Уже почти не болит. — Жаль. Мне нравится думать, что я первый, кто прикасается к тебе так. Пауза. Тяжёлая, дышащая. — Сейчас — ты первый. Джисон тянется обратно, целует его — мягко, медленно, будто запечатывает дыхание внутри. Пальцы Минхо скользят по его затылку, по шее, сжимаются в волосах, и тело под ним изгибается. Пальцы скользят по его бёдрам, прокладывая свой путь по внутренней стороне, где кожа особенно чувствительна. Там, где каждое прикосновение отзывается дрожью.   Джисон прикусывает губу, замедляя дыхание. Он наблюдает за каждой эмоцией на лице Минхо — за расширенными зрачками, приоткрытыми губами и едва заметной морщинкой на лбу. Пальцы добираются до пряжки ремня. Щелчок. Металл поддаётся, и звук словно распарывает напряжённую тишину между ними. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, — шепчет Джисон. — Не говорю же.  Пальцы соскальзывают с ремня. Щелчок молнии — и воздух между ними становится плотнее, гуще. Джисон медленно отодвигается, чтобы снять с Минхо пиджак окончательно, избавляет его и себя от лишней ткани. Ловит взгляд парня — он темнеет, тяжелее дышит, но не прерывает ни движения, ни молчания. Минхо тянется к нему — пальцы на его лице, на шее, на груди. Тёплые, неторопливые. Будто хочет сохранить в памяти каждый дюйм, каждую дрожь мышц, каждую реакцию. Он не торопится. И Джисон не торопится. Время здесь не движется. Оно растворилось между простыней, светом и дыханием. Губы снова находят губы. Руки скользят ниже. Движения становятся глубже, тверже — но всё ещё будто в замедленном кадре. Это не о спешке. Это о том, чтобы почувствовать каждого себя в другом. Минхо коротко, хрипло стонет, когда пальцы Джисона цепляют его бедро, прижимая ближе, сильнее. Тот отвечает тихим выдохом — и в этом звуке вся концентрация, весь самоконтроль, который начинает таять. — Скажи, если станет слишком, — снова шепчет он, наклоняясь к уху. Минхо не говорит ничего. Лишь впивается ногтями в его спину.  Тепло. Медленно. Слишком близко.          *** — Всё хорошо? — тихо спрашивает Джисон, проводя пальцами по спине, от затылка к пояснице. Минхо лежит, прижимаясь лбом к плечу Джисона, глаза полуприкрыты, губы — чуть распухшие от поцелуев. В комнате тишина. Только рваное дыхание и лёгкий шум музыки снизу, глухо отдающийся в стенах. — Слишком хорошо, — отвечает Минхо, не открывая глаз. — Хотя я чуть не засмеялся, когда ты сделал это лицо у барной стойки. — Я пытался вжиться в роль. — Джисон усмехается, откидываясь на подушку. — Ты слишком убедительно флиртовал. Я уже начал сомневаться, что мы вместе. Минхо тихо смеётся, не отстраняясь: — Ну надо же было немного оживить вечер. Ты неделю как призрак — мрачный, молчаливый…  Джисон бросает на него взгляд из-под ресниц, затем, не выдержав, тянется и целует в висок — нежно, почти извиняясь за всё недосказанное. — Я знал, что ты что-то задумал, как только услышал предложение пойти в клуб. И твой наряд... — Он фыркает. — Кто вообще выходит в таком виде? На тебя все смотрели.  — На тебя тоже. — Минхо улыбается лениво. — Просто ты делаешь вид, что не замечаешь. Мне нравится, когда ты ревнуешь. Даже если притворяешься, что нет. Джисон качает головой, снова целует его — быстро, коротко, в уголок губ. Потом задерживается взглядом и почти шёпотом говорит: — В следующий раз, когда захочешь меня соблазнить — можешь просто сказать. Не обязательно устраивать театр. — Где в этом веселье? — Минхо закатывает глаза, но улыбается. — Признай, тебе понравилось. — Понравилось, — соглашается Джисон. — Поехали домой? — Полежим еще немного.  — Ладно. Они замолкают. Просто лежат, вплетаясь в тепло друг друга, с отблесками уличного света на обнажённых спинах и тихим пульсом в груди. Всё остальное может подождать.