Дзен: Дополнение (8)

Греймасс возвышается, как исполинская громада из камня, металла и хитина, как ракушка, приросшая к твёрдому хребту мёртвого великана, простирающая свои лабиринты улиц, шахт и переулков в самые глубины подземного мира. Здесь не бывает тишины — гул голосов, лязг оружия, скрип бронированных лап, шелест бумажных сделок и звон монет сливаются в единый пульс, что питает этот монструозный город. Здесь сделки заключаются быстрее, чем в других местах успевают вынуть кинжал из спины, здесь один неверный шаг может стоить тебе всего, а если ты знаешь нужных жуков — то дать тебе всё. И стоит над этим ульем хитрости, крови и золота один-единственный правитель, чья власть крепче стали и долговечнее камня. Дон Кармионе, Пять Эмблем, босс, хозяин, отец, властелин, король. Он не правит, он держит — держит в лапах нити судьбы целого города, и если одна из них дрогнет, он оборвёт её без малейшего колебания. Греймасс — это не просто город, это организм. Его улицы — это вены, по которым течёт живое движение, кровь бизнеса, переговоров, предательств и сделок. Его уровни — это кости, на которых стоит его устойчивая структура, каждый слой — это определённая ступень в пищевой цепи. Говорят, что под землёй, глубже всех слоёв, скрываются древние коридоры, такие старые, что даже старики, прожившие несколько поколений, не знают, кто их вырывал и зачем. Там обитают существа, чьих имён не произносят, и даже мафиози предпочитают не спускаться туда без крайней необходимости. Однако выше — там жизнь кипит. Верхние уровни сверкают фонарями, вывесками игорных домов, развлекательных заведений, сигнальными огнями рынков, запахами роскошной пищи, тогда как нижние этажи погружаются в полутьму, где запах пороха смешивается с вонью крови и едким дымом, исходящим из кузниц и подпольных лабораторий. Жучья мафия Греймасса — это сплетённая паутина законов, которых нет в свитках Империи, но которые знают и чтят здесь все. Одна эмблема — ты никто, пыль, пушечное мясо, тебя могут продать за мешок мятых монет, а могут дать шанс, если ты выживешь в паре-тройке разборок. Две эмблемы — ты уже не совсем расходный материал, ты тот, кто подаёт патроны, разливает выпивку, прислуживает тем, кто повыше. Три эмблемы — это те, кто управляет грязными делами, ведёт подпольные аукционы, контролирует грузопотоки, следит, чтобы рейдеры не совались, куда не следует, а если сунулись — чтобы пленные доходили живыми и достаточно испуганными, чтобы их можно было продать подороже. Четыре эмблемы — это те, кому можно доверить свою спину, кого боятся больше всего, потому что эти жуки ходят рядом с Боссом. Их слово — приказ, их взгляд — приговор, а их клинки и жвалы — последнее, что ты увидишь, если нарушишь правила. И наконец, Пять Эмблем носит только один. Империя знает, что Греймасс — это не просто город. Это оплот, барьер, последняя граница перед Пустошами. За стенами города лежит территория, где обитают чудовища, что не знают страха, не ведают боли, не слышат уговоров, они просто идут, рвут, пожирают, и единственная причина, по которой они не заполонили весь мир, — это вооружённые банды Дона. О, конечно, жуки здесь не святые, их когти запятнаны кровью, их сделки редко бывают законными, их методы — это то, чего добропорядочные граждане боятся больше всего. Но когда очередная орда порождений Пустоши прёт на стены Греймасса, эти же самые жуки берут в лапы оружие, становятся плечом к плечу и не дают миру превратиться в пиршество для чудовищ. А что взамен? Черви из Грейнеста снабжают их оружием, поставляют солдат — не самых лучших, но кого-то же нужно бросать на амбразуры. Чёрные рынки процветают, на подпольных аукционах за баснословные суммы продаются пленники, монстры, редкие артефакты, и всё это держится на связях, сделках, договорах, которые заключаются без единой капли чести, но с полной уверенностью, что оба участника не рискнут нарушить слово, зная, что их ждёт, если они это сделают. Здесь каждый знает своё место. Новичок? Не высовывайся. Хочешь чего-то добиться? Работай, кради, бей, выслуживайся. И самое главное — помни, что у каждого в этом городе есть хозяин, и если ты наступишь не на ту лапу, эта лапа сомнёт тебя, как кусок мусора. Говорят, что сам Босс Кармионе редко выходит из своих покоев, но когда он это делает, весь город чувствует его присутствие. Он идёт не один, его окружает свита из самых верных четырёхэмблемников, и каждый шаг его отдаётся в сердцах мафиози, торговцев, воров, наёмников, как раскаты далёкого грома. Никто не хочет оказаться тем, кого Босс заметит не в том месте и не в то время. Но самое интересное — это слова, что слышишь при входе в город. Они выгравированы на воротах, их повторяют с ухмылкой бармены в кабаках, их шепчут, усмехаясь, патрульные, когда проверяют твоё лицо и решают, стоит ли тебя пропустить внутрь. «Добро пожаловать в Греймасс! Здесь нет Мафии! Мы свободны от Мафии!» Дон Кармионе не был рожден Боссом, но он стал им, и стал так, как никто другой. Никто в Греймассе не помнит города без него, потому что таких времён не было — разве что в тех легендах, которые рассказывают за полуприкрытыми ставнями, тихими голосами, опасаясь, что даже стены могут донести не туда. Он был здесь всегда: грозный, неизменный, неподкупный, как сам город, как его каменные улочки, как те ножи, что висят в его поместье, вмурованные в стены в память о тех, кто посмел усомниться в его власти. Он не собирался быть святым, не хотел им быть, потому что знал: если ты святой в этом мире — ты труп. Впрочем, мёртвые не заключают сделок, а Кармионе заключал. Когда-то давно, когда ему не было ещё и пятидесяти, Греймасс не был такой крепостью, какой он стал теперь. Это был рой, хаотичный, раздираемый группировками, кланами, ордами безумцев, каждый из которых хотел урвать себе кусок, не задумываясь, что вся эта грызня лишь ослабляет их перед лицом истинной угрозы. Потому что снаружи была Пустошь. Потому что за каждым углом были твари, которые не знали, что такое сделка, которые не знали, что такое долг, которые знали только голод. И Кармионе знал: если не взять всё под контроль, если не вжать раскалённое клеймо порядка в эту анархию, город падёт, и те, кто сейчас режут друг друга за мешок монет, будут гнить в желудках чудовищ. Так началась его война. Год за годом, нож за ножом, сделка за сделкой он собирал под себя власть. Не бранил глупцов — он их покупал. Не убивал всех противников — только тех, кто не поддавался. Остальных он втягивал в систему, перемалывал в своей безупречной организации, превращая бандитов в солдат, воров в поставщиков, наёмников в охрану. Те, кто раньше видели его как очередного выскочку, осознали, что он единственный, кто может удержать этот хрупкий баланс. Когда-то были другие боссы, другие семьи, но они исчезли, а Дон Кармионе остался. Потому что он не просто правил — он делал так, чтобы город работал, дышал, жил. Но Греймасс не мог выжить в одиночку. Здесь приходилось заключать сделки с теми, кто жил далеко, но чьё влияние ощущалось в каждом золотом, что проливалось в черные рынки. Грейнест, город Червей, родина величайших торговцев и наёмников, всегда смотрел на Греймасс как на источник беспорядка, но Кармионе знал, что в мире нет тех, кто откажется от выгодного бизнеса. Именно он заключил тот самый контракт, который связал два города неразрывной сетью поставок: Греймасс давал Червям товар, такой, которого нигде больше не достать — живых пленников, редчайших созданий, редкие минералы, чудовищные артефакты, оружие, найденное в заброшенных руинах. А Черви давали взамен то, без чего не устоять: золото, металл, солдат. Никто из Грейнеста не стал бы отправлять лучших бойцов в грязные уличные бои Греймасса, но разве мафии нужны лучшие? Ей нужны расходные фигуры, те, кого не жалко, те, кто готов взять копьё за пару монет и умереть за идею, которой не понимают. Но если кто-то думает, что Кармионе жил лишь в контрактах, значит, он не знает, как работает настоящая семья. Он не просто был Боссом, он был отцом — не только для Лакио, маленького жучка, что стал его приемным сыном, но и для всех, кто носил эмблемы. Он знал имена своих Четырёхэмблемников, знал, кто чем дышит, кому чего не хватает, кто на что готов пойти ради власти, а кто — ради самой мафии. Он понимал, кто из них когда предаст, кто останется верным, кто будет колебаться. Ломбардо, его вернейший слуга, командующий всей армией Трёхэмблемников, был его правой рукой. Лакио, хоть и маленький, уже учился — не ножу, не кулаку, а тому, что делает мафию мафией: слову, уважению, интуиции. «Не спеши бить, пока не поймешь, кого нужно ударить», — так говорил ему Босс. И с каждым годом, с каждым десятилетием Босс становился старше. Девяносто лет — это не шутка, даже для жука его породы. Он видел, как меняются поколения, как новые аристократы из Грейнеста начинают выказывать недовольство, как новые группировки в Греймассе пытаются пошатнуть его власть. Но стены его поместья говорили громче них. Маски и ножи тех, кто пытался бросить ему вызов, висели там не просто так. Это был не трофей, не украшение. Это было предупреждение. И все знали: Босс может быть стар, но он не слаб. Его левая рука, перевязанная белыми бинтами, давно не работает, но ему и не нужно ей работать. Он по-прежнему правша, по-прежнему держит перо для контрактов и кинжал для предателей одной и той же лапой. Империя не признаёт его заслуги официально, но все знают: без Дона Кармионе не было бы границ между монстрами Пустоши и цивилизованными землями. Он не святой, но он — стена. Он — порядок среди хаоса. И если когда-нибудь его не станет, если когда-нибудь эта железная лапа ослабит хватку, никто не знает, что будет с Греймассом. Или, может быть, все знают, но предпочитают об этом не думать.................................................. Лакио был ещё молод. В этом не было сомнений. Несмотря на эмблемы, несмотря на статус, несмотря на имя, которое он носил, его взгляд оставался слишком светлым, слишком чистым, слишком неготовым к тому миру, в котором он жил. В глазах остальных он был наследником, сыном Дона Кармионе, тем, кто когда-нибудь станет Боссом. В своих же собственных глазах он был лишь маленьким жучком, ничтожной тенью великого отца, которая никогда не отрастит таких же прочных надкрыльев, никогда не расправит их так же широко, никогда не заговорит с такой же уверенностью, чтобы ему внимали, как внимали Боссу. А теперь отец хотел, чтобы он женился. Какой в этом смысл? Он не готов даже стать кем-то большим, чем сам по себе, а тут ему предлагают целое Королевство, целую империю торговли, целый дом, который он должен удерживать на своих плечах, тогда как ему самому ещё не хватает сил даже для того, чтобы держать себя. Но Босс не терпел слабости, даже в своем сыне. Он знал, что мир не терпит слабых, что ему плевать на тех, кто не готов к борьбе. Он сидел в своём кабинете, окруженный тяжёлым воздухом табачного дыма, запахом воска, старого дерева и бумаги, и смотрел на Лакио так, как смотрят на нечто важное, но ещё не огранённое. В его глазах не было ни раздражения, ни гнева, ни разочарования, лишь бесконечная усталость того, кто видел слишком многое, слишком давно, слишком ясно. Его левая лапа, перебинтованная, немощная, медленно поднялась и коснулась плеча сына. Это движение далось ему не сразу — слишком многое он пережил, слишком многое потерял, слишком многое отдал за власть, за порядок, за выживание. И всё же он поднял руку, пусть и с трудом. — Пойми, сынок, нашей семье нужны деньги! — его голос был глухим, но твёрдым, в нём не было ни единой дрожи, ни единого сомнения — Если у нас не будет гео, этой треклятой валюты Империи, нас всех просто накроет кто-то другой! Деньги решают почти что всё в этом чёрством мире, и это прискорбно. Эволюция это естественно. Но в глубине души мы всё ещё просто жуки. И нам крайне важно бороться за выживание! По сути, мы с тобой ничем не отличаемся от монстров из Пустошей… Он медленно убрал лапу, оставив после себя тепло и вес своего прикосновения. Лакио молчал. Он не знал, что ответить. Он не мог не понимать, что отец прав. Мир строится на власти, на золоте, на возможности контролировать. Тот, у кого есть деньги, имеет армию. Тот, у кого есть армия, имеет закон. Тот, у кого есть закон, определяет, что есть правда. Греймасс не мог существовать без этого, не мог выжить без мафии, без их семьи, без их работы. Они были не преступниками — они были скелетом, основой, балансом. И если этот баланс нарушится, город падёт. И если деньги кончатся, то их место займут другие. Но всё же женитьба… Как он мог взять в жёны ту, кого даже не знает? Как он мог притворяться, что способен быть таким же, как отец? Кармионе знал эти сомнения, видел их, чувствовал, как воздух в комнате стал чуть тяжелее от мыслей, что грызли его сына изнутри. — Ты думаешь, что не готов… — продолжил он, его голос оставался таким же ровным, таким же тяжёлым, как металл, что вгрызается в плоть — Думаешь, что я был готов? Думаешь, что кто-то из нас когда-то был готов? Нет, сынок. Мир не спрашивает, когда тебе удобно. Он просто идёт вперёд, и если ты не можешь шагать вместе с ним, тебя оставляют позади, под когтями, под колесами, под ножами. В этом было главное отличие их семьи от остальных. Они не могли позволить себе слабость. Они не могли позволить себе ошибок. Кармионе помнил, как приходили молодые, горячие, дерзкие жуки, как они смеялись над его методами, как считали его старым, слишком осторожным, слишком жёстким. Их маски теперь висели в его поместье, и никто не смеялся больше. Лакио должен был понять, что в этом городе нет места для нерешительности. Он может сомневаться сейчас, может колебаться, но когда придёт время, он должен будет выбрать. И он должен будет выбрать правильно. Женитьба — это сделка. Сделка, как и любая другая. Она приносит выгоду. Вопрос в том, насколько ты готов взять то, что тебе предлагают. Королевство, с которым планировался союз, было богато. Торговля, оружие, влияние — всё это должно было стать частью их семьи, частью Греймасса, частью той системы, что не позволяла городу рухнуть в хаос. И если ради этого нужно сыграть роль, заключить договор, пожать лапу чужой невесты — значит, так тому и быть. Лакио закрыл глаза. Он не был уверен. Он не был готов. Но он понимал: отказ — это слабость. И он не мог быть слабым. Кармионе молча кивнул. Он видел сомнение, но он видел и первые проблески понимания. Его сын ещё не был готов, но он уже шёл по верному пути. В конце концов, он научится. В конце концов, он поймёт. Как понял сам Кармионе, как понимали все те, кто стояли у власти. Мир — это сделка. Выживание — это сделка. Власть — это сделка. Он поднялся, выпрямился, взял в лапу бокал с вином. Старые бинты на его левой руке шевельнулись, но он не обратил на это внимания. — Знаешь… — сказал он с лёгкой иронией, глядя в окно, на город, что жил и дышал благодаря его мафии, благодаря его порядку, благодаря тому, что он никогда не позволял себе ни слабости, ни уступок — Иногда я слышу, как приезжие смеются. Как говорят с усмешкой, с издёвкой. Как шутят, что Греймасс это не мафиозный город, что здесь нет Мафии, что все мы свободны от Мафии… Он повернулся к Лакио, улыбнувшись уголками рта, той самой улыбкой, в которой был и ум, и опасность, и некая странная усталость. «Как же забавно это слышать.» И вот. Лакио стоял перед ней, перед этой удивительной девушкой, что носила имя Извечная Эмилития, и не мог отделаться от чувства, будто Судьба сама привела его к ней, направив в эту ночь, среди пыльных сделок, бумажного хруста и прокуренного воздуха кабинета его отца, в мир, что казался таким призрачным и несбыточным. Он пытался бороться с собой, говорить, что всё это лишь игра обстоятельств, что отец подобрал ему очередную партию, выгодную для семьи, но, о Черви, с первого же мгновения, когда он услышал её голос, звонкий, насмешливый, будто бы иронично парящий над этой вязкой атмосферой сделок, он понял — она не просто часть этого соглашения, она что-то большее, что-то, что он никак не мог охватить, но что пробиралось в самое нутро его души. Она казалась слишком живой, слишком настоящей. Четыре рога, короткие, пушистые волосы, изящные контуры фигуры, подчёркнутые платьем, расшитым ониксом и шпинелью, и взгляд, в котором не было ни подчинения, ни страха, ни лести, только лёгкая, ненавязчивая насмешка, смешанная с искренним любопытством. — О, мой юный господин, мне кажется, вы смущены! — произнесла она, сложив перед собой лапки, а затем, не удержавшись, рассмеялась коротким, звонким смехом, который показался Лакио одновременно дерзким и чарующим — Ну… просто я… как бы… — Лакио почувствовал, как его голос предательски дрожит, словно он снова мальчишка, а не наследник одной из самых могущественных семей в Греймассе — Просто я не ожидал встретить такую… необычную даму. — Ахах, необычную? Какой милый комплимент! — она кокетливо прикрыла рот тонкими пальцами, но в глазах её плясал огонёк насмешки — Но, признаться, вы тоже выглядите весьма необычно, юный господин Лакио. — Просто Лакио. — пробормотал он, чувствуя, как его крылья под хитиновым панцирем нервно дёрнулись — Просто Лакио? Ну что ж, тогда я просто Эмилития! — она чуть наклонилась вперёд, будто бы доверяя ему тайну, которую никто не должен был услышать Этот момент, эта близость, пусть и призрачная, пусть и мгновенная, заставила сердце Лакио сжаться. Впервые за долгое время он почувствовал что-то настоящее. Всё вокруг — дым, сделки, сухие рукопожатия, отчёты, контракты — всё это казалось чем-то бесконечно далёким, не имеющим никакого значения в сравнении с тем, как звучал её голос и как блестел её хитин в свете люстр. Но даже в этот миг, даже в этой иллюзии, что-то холодное и неотвратимое приближалось к нему, что-то, что уже нависло над его плечом, и имя этому было — реальность. Он стоял, наблюдая, как его отец, Дон Кармионе, спокойно подписывал бумаги, перекидываясь парой слов с тараканом с четырьмя руками, что стоял рядом. Этот таракан был высоким, с заточенным хитином на локтях, говорящий с лёгким акцентом, присущим выходцам из… Халлоунеста? Что-то внутри Лакио похолодело. — Отец… — он почувствовал, как голос его дрогнул, и снова посмотрел на Эмилитию, что в этот момент рассматривала его, будто и не догадываясь, что происходит — Отец, я всё хотел спросить… Эмилития… она такая замечательная, но… — Но ты хочешь знать, откуда она? — беззаботно спросил Дон, закуривая сигарету — Халлоунест. Обитель Чёрного Рыцаря. — услышав это имя, Лакио побледнел — Чёрного Рыцаря?.. Того самого… что возродил Великое Королевство?.. Дон Кармионе, не меняясь в лице, вдохнул сигаретный дым, с видимым удовольствием смакуя каждую секунду молчания. — Да, сынок. — Он выпустил тонкую струю дыма — Ты хочешь знать, что случилось с Бледным Червём, что правил этим королевством раньше? — Лакио молчал — Видишь ли, мальчик мой… — Дон медленно стряхнул ошмётки с сигареты на мраморную пепельницу — Мы с тобой сотрудничаем с вассалами Грейнвила, основателя Империи… А этот Бледный Король был его младшим племянником. И хочешь знать, что с ним теперь? — молчание. Напряжение, тянущееся как паутина в пустых залах — Он мёртв. А Грейнвилу плевать! — эти слова, будто капли раскалённого воска, упали на сознание Лакио, застывая там, впечатываясь в его разум — Я могу вести дела с теми, кому приходится довериться, но лишь немногим могу доверять по-настоящему. Вот я и решил подстраховаться, заключив контракт с Халлоунестом. Этот таракан… — Дон кивнул в сторону четырёхрукого жука, что вежливо улыбнулся, склонив голову в знак уважения — По имени Кас, наёмник, служащий напрямую Чёрному Рыцарю, наказал мне следить за Эмилитией. Лакио резко повернулся к девушке. — Это правда?.. — Он не знал, что именно хотел услышать, но сердце его сжалось в тисках страха. Эмилития смотрела на него… долго… слишком долго… Затем, улыбнувшись своей прежней, слегка насмешливой улыбкой, сказала: — А разве это что-то меняет, Лакио? Тьма прошла по венам Лакио, холодная, как старый пыльный воздух древних катакомб. Но затем… Что-то в нём вдруг сломалось. Ведь разве имело значение, кем была она, если в этот момент она смотрела на него так, как никто и никогда не смотрел? Если этот миг, среди бумажного шороха сделок, среди серого дыма, среди золотых контрактов, был для него самым живым из всех? Но где-то там, на границе его сознания, голос его отца, спокойный, размеренный, проникал в самые глубины его души: — Ты ведь тоже чувствуешь, что что-то… приближается?..

***

Турияград... В огромном зале заседаний, где стены были обиты старинным багровым бархатом, а потолок скрывался в тенях витражей, оставался лишь один единственный жук. Герцог Могун, величественный и, несмотря на усталость, всё ещё внушительный, отложил свой высокий цилиндр на стол и провёл ладонью по блондинистой шевелюре. Его лицо отражало спокойствие, но за этой маской крылось напряжение. В Турияграде редко случались по-настоящему тихие минуты — всё больше слухов, шёпота, политической возни. Он знал, что интриги давно уже пустили корни в совет, словно жгучая плесень. В особенности его тревожил Граф Абальс. Тот действовал скрытно, но Могун прекрасно понимал — за его молчаливой внешностью и холодным блеском глаз пряталось жгучее желание власти. Абальс был амбициозен, жесток, и, что хуже всего, богат. Это сочетание в Турияграде было куда опаснее любого войска. Могуну было тяжело признавать, но он почти уважал этого графа. В его методах сквозила прямолинейная жестокость, а в словах — нечто, напоминающее юношеский азарт. Сам Могун, старея, привык больше к осторожности и тяжёлому весу ответственности. Абальс же позволял себе шутить над собственной жаждой власти, выставляя её почти как невинную игру. Но это была игра, за которой стояли продуманные связи, тайные убийцы, продажные вассалы. Приёмный сын Могуна, Баоуш, был для него глазами и ушами в узких коридорах знати. Баоуш умел слышать и замечать то, что старшему часто оставалось скрытым. И вот теперь, когда слухи всё плотнее окутывали имя Абальса, Могун впервые почувствовал тяжесть не политической ответственности, а личной угрозы. Ведь если интрига перерастёт в открытую схватку за власть, то ни его благородство, ни порядок, который он чтил, не смогут уберечь его семью. Королевство Турияград было иронично лишено самого "короля". Совет герцогов и графов держал власть, но это не означало стабильность. Каждый норовил дернуть за ниточку, каждый искал слабое место соседа. Герцог Норвап, например, с его печально известным «агентством похорон», едва ли открыл его из сострадания к бедным душам. Подозревать худшее было мудро, и Абальс это понимал — возможно, даже лучше самого Могуна. Слухи о Филгранде тоже доносились всё чаще. Где-то в Магнитошахтинске, среди грязных шахт и железных башен, зрела фигура, которая могла бросить вызов всей структуре дворянства. Говорили, он хотел уничтожить власть герцогов и графов, снести её до основания, поднять простой люд. Но Абальс не верил в подобные революционные басни. Для него Филгранд был лишь очередной страшилкой, чтобы запугать тех, кто слишком прочно вцепился в своё кресло. Могун же видел в этом иную угрозу. Народ было устал, слишком устал. В Турияграде, городе изящных колоннад и шумных площадей, давно царило скрытое раздражение. Ремесленники завидовали купцам, купцы ненавидели сборщиков налогов, а последние презирали тех, кто на вершине. Всё это было почвой для мятежа. И если какой-то Филгранд действительно шагнёт вперёд, возможно, его имя станет искрой, что обратит весь Турияград в пепел. Могун поднялся со своего кресла. Его цилиндр оставался лежать на столе, словно лишний свидетель тяжёлых мыслей. Он посмотрел на витражи — там, на стекле, были изображены сцены из древней истории Турияграда: как первые герцоги клялись хранить справедливость и порядок. Как же давно это было. Теперь же справедливость звучала как забытое слово, а порядок держался на страхе, интригах и железе. И всё же, несмотря на всё это, Могун не собирался уступать. В отличие от Абальса, он не гнался за властью ради самой власти. Для него она была тяготой, но и обязанностью, и долгом. Он не мог позволить, чтобы такие, как Абальс, разрушили хрупкий баланс ради своих забав. — Пусть приходит!.. — пробормотал он вслух, хотя в зале никого не было — Пусть попробует!.. Слова растворились под сводами зала. Но в груди Герцога уже зарождался тихий, тяжёлый огонь — решимость встретить грядущую бурю лицом к лицу. За пазухой Могуна всё так же верно прятался его кремневый мушкет.

***

Артэм. Оазис в Пустоши... Артэм сиял в лучах пустынного солнца, словно мираж среди раскалённых песков, но был он не обманом зрения, не игрой света и тени, а живым, дышащим городом, выстроенным из тёплого известняка, лазурной глины и плетёных корней, что сплетались в узорчатые своды улиц. Воздух здесь был полон сладкого запаха красильных цветов, душистых трав и сушёного меда. В рассветные часы мастера, окутанные тонкими хлопковыми накидками, распахивали ставни и выпускали наружу потоки красящего порошка, что поднимался над Артэмом цветными облаками — рубиново-красными, киноварными, охряными, сапфировыми, будто сам город был живописным полотном, а солнце — кистью, что рисует день за днём новые узоры. В этих улицах, между рядами домиков с терракотовыми крышами, среди глиняных кувшинов с пигментами и сушёных нитей кошенили, сидя под старой пальмой в тени цветущего верблюжьего колючника, Брэтта писала. Её небольшая комната находилась в самой сердцевине Артэма, рядом с лавкой мастера Шагре, который изготавливал чернила из тёмных плодов каракаса, и каждое утро он оставлял для неё небольшую баночку, зная, что ей пригодится новое вдохновение. Брэтта просыпалась рано, когда воздух ещё был прохладен, и улицы заполняли голоса торговцев, перекличка кузнечиков, звон глиняных мисок в чайных лавках. Она выходила на улицу, пропитывалась этими звуками, дышала пыльным, но таким живым воздухом Артэма и искала в нём слова. Писательство стало её новым смыслом. Когда-то, в затхлых коридорах Халлоунеста, она мечтала о рыцарях, о храбрых героях, о блеске доспехов и славных победах. Но теперь её рассказы были иными. Они были о путешествиях через пустоши, о знойных городах, о пыльных караванах, что приносили экзотические краски из дальних земель. Они были о светлячках, что светили в ночи, о древних стенах, что помнили больше, чем все живущие, о влюблённых, что теряли друг друга среди красных дюн, а затем находили вновь, ведомые звёздами. Каждое утро она садилась за маленький столик в Оазисе Карантэ — центральной площади города, где журчали фонтаны, где цветы в глиняных горшках рассыпались пестротой, где мастера красили ткани, опуская их в глубокие чанах с соками растений. Брэтта набирала глоток терпкого, чуть дымного чая, окунала перо в чернила и начинала писать. Иногда, задумавшись, она смотрела на полупрозрачные ткани, развешенные на верёвках, что трепетали на ветру, подобно крыльям сказочных насекомых. И эти узоры, эти краски вдохновляли её сильнее, чем что-либо другое. Брэтта стала известной. Ну, насколько возможно быть известной в Артэме. Её рассказы передавали друг другу, её имя нашёптывали уличные рассказчики, читая её строки в сумерках, когда на город опускался густой аромат ночных цветов. Один из её сборников, «Красные Караваны», стал особенно популярным, и многие, читая его, покидали свои дома и отправлялись в путешествие, ведомые её словами, ведомые мечтами о пустынных далях. Иногда к ней приходили жуки-путешественники, испачканные песком, покрытые тонкой коркой сухой глины. Они садились рядом, рассказывали свои истории, просили вплести их в её сюжеты. И она слушала. О, как она слушала! Она собирала их голоса, как мастер собирает драгоценные пигменты, раскладывала их по своим мыслям, смешивала, разбавляла, создавая новые краски слов. А когда наступал вечер, и небо становилось багряным, она поднималась на крышу своей мастерской, укутывалась в лёгкий шарф и смотрела вдаль, на бесконечные пески, на зыбкие огоньки далёких караванов. И где-то там, среди этих караванов, возможно, ехали те, кто вдохновился её историями. Может быть, кто-то уже начинал свою собственную сагу, кто-то находил себя среди этих ветров и пыльных троп. Брэтта больше не была той мечтательной девчонкой, что когда-то вздыхала в одиночестве, ожидая героя, который никогда не придёт. Она сама стала героем своей истории. Не рыцарем с мечом, не воином в сияющих латах, а рассказчицей, чьи слова могли менять жизни. Ночь в Артэме наступала мягко, словно кисть художника осторожно растушёвывала краски дня, заменяя их глубокими, насыщенными тенями. Лазурное небо пустыни медленно темнело, а в окнах загорались тёплые огоньки, отражаясь в оазисных водах, что казались теперь зеркалами, рассыпанными между улиц. Воздух остывал, наполнялся запахами чайных пряностей, сухих цветов и пергамента, что вели себя иначе ночью, словно шёпот далёких времён, оживающий в тенях. Брэтта возвращалась домой в приподнятом настроении. Её лапки не спешили — она шла, словно нехотя, наслаждаясь ночной прохладой, неспешными разговорами поздних гуляк, тёмными силуэтами пальм, что колыхались на ветру, как ленивые тени. Её сердце всё ещё переполняла радость. О, как она любила читать свои истории на улице, среди тех, кто действительно хотел слушать! Как приятно было видеть улыбки, слышать вздохи восхищения, наблюдать, как слова, рождённые её лапками, находят отклик в сердцах незнакомых жуков. Но как бы она ни была счастлива, каждый её вечер заканчивался одинаково. Она запирала дверь своего скромного дома, взбиралась в комнату, где у окна стоял деревянный письменный стол, а рядом, на подушке, дожидалась мягкая игрушка. Маленький Призрак. Брэтта аккуратно брала её, прижимала к себе, ложилась на бок и закрывала глаза, чувствуя, как в груди разливается тепло. Она мечтала. Мечтала о том, как однажды снова встретится с Призраком, как сможет рассказать ему обо всём, что накопилось в её сердце. Ах, как она его любила! Это был не просто восторг, не просто восхищение, не просто благодарность за спасение. Это было нечто большее. Какая-то особенная привязанность, та, что рождалась в душе, когда думаешь о ком-то слишком часто. Его загадочность пленяла её больше всего. Она не знала, кем он был на самом деле. Не знала, откуда он пришёл. Что он чувствовал? О чём он думал, когда глядел на неё пустыми глазами своей маски? Было ли в нём хоть капля нежности? Хоть капля тепла? Брэтта вздохнула, перебирая в пальцах край одеяла, глядя на потемневшее окно. Но прежде чем сомкнуть глаза, её внимание привлекло нечто необычное. Книга. Она стояла на её столе, у самой лампы, освещённая мягким жёлтым светом, и раньше её здесь не было. Брэтта замерла. В первую секунду ей показалось, что кто-то проник в её дом, но ведь она бы это заметила… Разве нет? Она обернулась, но дверь была заперта, а окно закрыто. Тогда откуда?.. Она медленно подошла и осторожно коснулась книги. Её переплёт был неожиданно гладким, словно покрытым тончайшим слоем воска, страницы плотные, из дорогой бумаги, а запах… Запах был не таким, как у обычных книг. Он не пах пылью, не пах старостью, не пах чернилами. Он был... первозданным. Брэтта прищурилась, вглядываясь в надпись на корешке. — …Дневник Мудреца? Она почувствовала, как дрожь пробежала по лапкам. Она знала, что это такое. «Тринадцать Огней». Старшие Боги, величайшие мыслители, хранители древних знаний. Они были теми, чьи труды меняли само течение истории. Их дневники считались великим сокровищем, и было сказано, что Огней существовало всего тринадцать… Но почему один из них оказался у неё? — Кто я вообще такая, чтобы один из Огней снизошёл до меня?.. - скромничает Брэтта Она взяла книгу в лапки, прижимая её к груди, чувствуя её странный вес. Она не была тяжёлой, но почему-то ощущалась… важной. Как будто не просто предметом, а чем-то живым. Осторожно, почти робко, она развернула обложку. То, что она увидела, заставило её невольно выдохнуть. Это был не просто дневник. Это был… справочник. Необычный, странный, пугающий. Анатомия. Но не просто жуков — целых миров! Страницы были покрыты подробными зарисовками: тела существ, что, казалось, не должны существовать в реальности; сложнейшие строения панцирей и хитиновых пластин; перекрёстные разрезы, схемы, живые рисунки, что словно дышали. Она видела биологию Червей. Видела нечто большее — древние чертежи, скелеты колоссов, силуэты Титанов, что исчезли тысячи лет назад. Она даже не осознавала, что листает быстрее, чем обычно. А затем... Она замерла. На одной из страниц был он. Призрак. Его чертёж. Каждая деталь была проработана с пугающей точностью. Линии были чёткими, словно вырезанными в самой ткани мира. Она видела очертания его маски, линию плеч, изгиб хитина. Внизу, аккуратным почерком, были приписки. «Аномалия?»; «Неизвестное происхождение.»; «Бессердечный!». Брэтта сглотнула, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Почему здесь его чертёж? Кто составил его? Какое место он занимает в истории, если даже Огни пытались его понять?.. И почему, несмотря на все вопросы, она чувствовала, что её чувства к нему только усилились? Она взяла ручку. Окунула в чернила. И, не задумываясь, на чистом пространстве страницы вывела: «Я тебя люблю.» Чернила слегка растеклись, впитываясь в бумагу. Брэтта улыбнулась, чуть смущённо, чуть печально. Она закрыла книгу, прижала её к груди и снова посмотрела в окно, туда, где вдалеке, за городом, простирались пустоши. Где-то там он. Где-то там её Призрак. И если даже мир не давал ей ответа на вопрос, где его искать, она была уверена в одном. Они встретятся снова!.. Мягкое солнце Артэма поднялось над горизонтом, окрашивая белёсый песок в тёплые медовые оттенки. Городок просыпался медленно, неторопливо — в отличие от городов юга, здесь никто не спешил. Под первыми лучами солнца раскрывались сухие цветы, лениво тянулись к свету, а в воздухе разносился тонкий аромат полыни и чая. Брэтта с улыбкой потянулась, стряхивая остатки сна. О, как она любила утро! Новый день приносил с собой новые встречи, новые истории! Она с радостью выбралась из-под одеяла, взяла на руки свою любимую игрушку — маленького Призрака — и крепко прижала её к груди. Ах, если бы это был он! Если бы она могла вечно держать его в объятиях, не боясь, что он исчезнет, как тень, растаявшая на солнце... Она осторожно поставила игрушку на подушку, провела по ней лапкой, будто прощаясь. Сегодня предстояло многое сделать: пройтись по рынку, купить свежие свитки, может, найти редкие чернила… Подумав об этом, она ещё раз улыбнулась, потянулась к двери и, вдохнув тёплый утренний воздух, толкнула её наружу........... И тут же захлопнула обратно. Сердце бешено заколотилось. Брэтта прижалась спиной к двери, чувствуя, как по хитиновому панцирю пробежал холодный пот. Нет, это не сон. Это был Он. На самом деле Он! Высокий, ярко-красный Ктырь. Он стоял у самого её дома, небрежно прикуривая сигарету, словно ему здесь было самое место. Чёрные крылья его плаща колыхались, будто пламя, а тёмные глаза с ленивым интересом оглядывали улицу. От него веяло жаром, словно огонь дремал в его груди, готовый вспыхнуть в любой момент. Гримм. Король Кошмаров. Повелитель Демонов. Живая легенда. И он был прямо у её дома. — Ч-что… — зашептала Брэтта, цепляясь за косяк двери — Что Повелитель Демонов забыл рядом с моим домом?! Её мысли бешено метались, перескакивая с одного на другое. Демоны жили на Северном Континенте, в Вечном Ледяном Подоле, где солнце не светит, где снег покрывает землю круглый год. Они не появлялись среди смертных просто так! Но… но этот был другим. Гримм не был ледяным. От него не веяло зимним холодом, как от тех демонов, что правили на севере. Нет, Гримм был жарким, как сам Огонь. Брэтта крепче прижала лапки к груди, пытаясь унять дрожь. Она не хотела привлекать его внимания! Нет, нет, нет! Может, если она просто постоит тут тихонько, он уйдёт? Но тут она услышала голоса. — Эй, Вельз… — голос звучал неуверенно, будто в нём не осталось надежды — Это точно её дом?.. Брэтта вздрогнула. Этот голос... Она знала этот голос. — Да! — раздалось в ответ, хрипло и насмешливо — Это точно её жилище. Давай, дерзай, иди к ней! «Вельзевул» усмехнулся, и в этой усмешке было что-то зловещее, но тёплое, почти дружеское. Брэтта едва дышала. Она медленно, осторожно выглянула в щёлку между дверью и косяком. И увидела то, чего не могла ожидать. Призрак. Он стоял прямо перед её домом. Такой же молчаливый, как всегда. Такой же неизменный, как в её памяти. Но теперь он не был вооружён. Его меч мирно висел за спиной, не готовый к битве. А в лапках он держал… - Брэтта сглотнула, чувствуя, как всё вокруг исчезает, остаётся только этот момент. - Букет бледных цветов. Не простых, а тех, что принято дарить родным душам. Значит ли это… - Призрак... ты... Ко мне?.. Настоящий!?... - Брэтта не знала как, не запинаясь, выразиться конкретнее - "Настоящих Нас" нет, Брэтта... - сказал Призрак - Никто из нас не может быть настоящим!.. Мы это просто Мы. И я был бы рад представить Себя... рядом с Тобой!.. - Призрак, насколько смог, нежно взял её за лапку - И я бы предпочёл именно это. Всё-таки как здорово, что Ты это Ты, Брэтта!.. - сказать на совесть, Призрак не умел красиво выражаться. Для Гримма (точнее, Вельзевула!), курящего уже вторую курительную палочку это был просто голимый пафос. Но для Самой Брэтты это были очень тёплые и приятные слова!.. Приятные, так как они были искренние Исходящие от Сердца!..