Игра с огнем

- Господь да будет в сердце твоем, чтобы искренне исповедовать свои грехи от последней исповеди. - Моя последняя исповедь была месяц назад, святой отец. С тех пор мои грехи таковы: я вышла замуж и… - Кристин замялась, не зная, как хорошенько объяснить то, чего страшилось ее сердце. Священник терпеливо ждал продолжения, однако она замолчала. - Дочь моя, выйти замуж-вовсе не грех, - так и не дождавшись ответа, проговорил отец Клод.        Судя по голосу, он улыбался. Кристин покраснела. Сейчас ей придётся как-то объясниться, иначе это все так и останется камнем на ее совести. - Да, но мой муж… слишком пылок. Он приходит ко мне каждый вечер, и… - Но и это не грех. Сказано в Евангелие: “...оставит человек отца и мать и соединится с женой, и станут двое единой плотью”. Для того люди и женятся. Или он делает что-то противоестественное? - Противоестественное?       Кристин задумалась. Было ли нечто противоественное в том, что каждую ночь граф (она так и не могла называть его по имени. Даже про себя) набрасывается на нее, словно изголодавшийся на кусок хлеба? Можно ли считать противоестественными те его прикосновения в темноте, о которых было стыдно даже думать? Она не знала, и потому осторожно ответила: -Нет. - В таком случае здесь нет никакого греха. Твой муж не делает ничего плохого, он просто любит, дочь моя. Это не вводит тебя во грех. Есть ли что-то еще, в чем ты хотела бы покаяться? -Нет, больше ни в чем… - Господь простил тебя, ступай с миром!- произнес священник и оставил исповедальню.       Графиня опустила вуаль, вышла из церкви и села в экипаж. Всю обратную дорогу она размышляла. Чистая и набожная душа, Кристин никогда до этого не испытывала таких странных чувств. Она пугалась страсти мужа. Каждую ночь в него словно дьявол вселялся. Но еще больше пугало то, как предает ее собственное тело. Все стыдное и неприличное, что творил с ней муж, должно было вызывать отвращение и ужас, а вызывало лишь непонятную истому. Наперекор телу, душа ее чувствовала здесь что-то темное и грешное. Идя на исповедь, Кристин надеялась получить ответ у священника. Но тот ее совсем не понял. Или это она сама чего-то не понимала?        Вернувшись домой, графиня поднялась к себе. В своей спальне Кристин проводила почти все время. Во-первых, ей было не по себе в темных коридорах и мрачноватых комнатах старинного дома. Эти стены ее душили. Во-вторых, она не хотела лишний раз встречаться с мужем.        Кристин отлично помнила, как на следующее утро после свадьбы она спустилась к завтраку. Граф уже сидел за столом. При ее появлении он встал, отодвинул для нее стул, поцеловал руку… И вообще вел себя так, будто ничего не произошло. Она время от времени всматривалась в его лицо, но встречала лишь полный нежности взгляд и счастливую улыбку. Будто вовсе не этот человек предыдущей ночью мучал ее своей страстью.       Кристин невольно коснулась рукой высокого воротника, скрывавшего следы от его поцелуев, и вздрогнула. Похоже, ее худшие опасения подтверждались: граф страдал душевным расстройством.       Будто бы подтверждая ее мысли, муж был заботливым и предупредительным супругом днем, а ночью превращался в искушенного бесстыдника. Эта двойственность пугала Кристин, заставляя сторониться графа.       Сам же Эрик был удивлен тем, что при всей его нежности и предупредительности жена все больше от него отдаляется. Правда, он почти не помнил, что происходило ночами, хотя каждый раз просыпался по утрам счастливым. Сначала это его изумляло, потом и вовсе начало раздражать. Эрик чувствовал себя героем какого-то дурацкого фарса. Что бы ни делал, но видел по отношению к себе лишь страх.       Он много раз спрашивал себя, в чем причина. И никак не мог понять. У него было все, чтобы нравиться, но все это превращалось в ничто, стоило только Кристин затравленно взглянуть в его сторону. Это злило. Не раз и не два ему хотелось схватить жену за плечи и встряхнуть хорошенько. Но злость мгновенно улетучивалась, стоило только представить, как она заплачет.       Разгадка тайны пришла внезапно, когда они впервые поссорились. Это случилось месяц спустя после их свадьбы. Однажды Кристин в очередной раз сухо ответила на его приветствие, спустившись к завтраку, и он не выдержал. Вместо того, чтобы по обыкновению отодвинуть для нее стул, Эрик подошел к жене вплотную и взял за руку. Кристин вздрогнула и попыталась выдернуть ладонь. - Потрудитесь мне, наконец, объяснить, что с Вами происходит, мадам де Ла Тур?!- вспылил он,- Я, знаете ли, чувствую себя настоящим чудовищем, когда от меня в ужасе шарахается собственная жена. Что?! Неужели я настолько ужасен?        Кристин замерла и прикусила губы. Она смотрела куда-то в сторону, и Эрик понял, что именно таким его и считают. Он поймал ее за подбородок и заглянул в лицо. Внезапно ему в глаза бросился сизый кровоподтек на белой шее. - Что это? - растерянно пробормотал Эрик, аккуратно отогнув кружево воротника и проводя пальцем по синяку. Глаза Кристин гневно вспыхнули и она ответила: - Это следы от Ваших поцелуев, граф! Что, разве не помните, как набрасываетесь на меня ночами?!       Эрик покраснел и отвел глаза в смятении, ведь действительно совсем ничего об этом не помнил! Если он и впрямь так несдержан, то вовсе не удивительно, что его считают монстром и боятся. Граф разжал руки и виновато посмотрел на жену. Та кусала губы и тихонько всхлипывала. - Я прошу меня простить, графиня. С сегодняшнего дня Вы можете спать спокойно, больше Вас тревожить не намерен, - тихо сказал он и отодвинул для нее стул.       Завтрак прошел в молчании. Кристин корила себя за то, что была груба с безумцем. Нельзя же, в самом деле, упрекать человека в том, что он болен. Тем более, если этот человек имеет законное право целовать ее, как хочет. А Эрик чувствовал себя потерянным и страшно виноватым. С самой первой их ночи он привык, что совсем ничего не помнил наутро. Как только оказывался в спальне жены, его разум словно застилала белая пелена. Единственное, что оставалось в памяти после - ощущение парения и небывалый прилив сил. До этого момента Эрик и вовсе не предавал слишком много значения такой странности. Даже больше: ему казалось естественным терять голову рядом с женой. Слишком уж долго она была для него мучительным наваждением. И все-таки…       Как бы там ни было, но теперь это абсолютно не имело значения. Когда он заключал сделку, то ожидал, что мадемуазель Даае его полюбит. В голове вдруг всплыли слова старика о свободе воли, которая никому не подвластна. Ему не нужна была запуганная жертва. Ему нужна была влюбленная Кристин. И похоже, что для этого придется поумерить свой пыл.       Кристин настороженно вглядывалась в лицо мужа. Тот вертел в руках вилку, напрочь позабыв об омлете. Граф смотрел перед собой отсутствующим взглядом и явно что-то обдумывал. Ей стало не по себе. Она осторожно выскользнула из-за стола, тихо пожелала мужу доброго дня и отправилась к наверх. После всего того, что наговорила Эрику, Кристин почла за лучшее отправиться на прогулку. Она чувствовала, что чем дальше сейчас от него окажется, тем спокойнее будет им обоим.       Утро обещало прекрасный день. Из тех, что бывают осенью, когда ярко-синее небо, золотая и багряная листва сплетаются в пестрый пейзаж, а дали словно бы подернуты дымкой.       Кристин накинула плащ, шляпку и отправилась бродить по окрестностям.Одним из немногих преимуществ ее теперешнего положения была возможность гулять по живописным местам безо всякого сопровождения. Она шла по проселочной дороге хотя, вилявшей среди полей, и с наслаждением вдыхала влажный воздух с тем неповторимым ароматом дыма и прельной сырости, какой бывает лишь по осени. Чего еще нужно, чтобы успокоить разум?       И тем не менее, ни прекрасные виды, ни свежий воздух, ни тот простор, что приводил ее в восторг, не могли развеять тяжелых мыслей. Где-то вдалеке зазвонил церковный колокол, и Кристин вдруг приняла решение: в это же воскресенье она отправится исповедоваться! Местный священник - отец Клод - был грозен с виду. С лицом суровым и замкнутым, высоким лбом, изборожденным морщинами он напоминал старика. Однако в глубоко запавших глазах сверкал юношеский пыл и билась живая мысль. Кристин сначала даже испугалась его при первой встрече. Но но оказался добр и как-то по-особенному мудр. Той мудростью, которая дается человеку после тяжких испытаний. Ни разу в своих проповедях (а Кристин слушала их регулярно) он не осудил ни одного грешника. Не заклеймил чревоугодника, не обличил блудницу или сластолюбца. Бичевал не людей, но пороки. “Слаб человек, и дьявол не дремлет!”, - повторял отец Клод частенько. Он-то обязательно ее поймет!       Эта мысль воодушевила Кристин. Ей даже показалось, будто давящая тяжесть внутри куда-то улетучилась, уступив место надежде. Она расправила плечи, вдохнула полной грудью и огляделась. Графиня по-прежнему бродила среди полей, но вдалеке уже виднелась дубовая роща, которая ее так пугала. Кристин хотела было поворачивать назад, но заметила невдалеке от себя странную молодую женщину. Та уже увидела Кристин и поклонилась ей, явно собираясь что-то сказать. Одета она была не по-осеннему легко. В белой рубахе, коричневой юбке и переднике незнакомка могла бы быть простой крестьянкой, если бы не коротко остриженные черные волосы. В руках у нее рдел букет маков. Женщина поравнялась с Кристин, снова отвесила глубокий поклон и проговорила речитативом: - Благослови Господь,графиня. Прими букет. Мак - забытье, мак-забвение. Забвение ждет того, кто играет с нечистым в игры, не вырваться, не спрятаться, не убежать. Прими букет и помни о забвении! Рядом с тобой забвение, беги от него, беги!       Она всунула в руки оторопевшей Кристин цветы. Сверкнула своими огромными черными глазами, рассмеялась истеричным смехом, от которого мороз пробирал по коже, подхватила юбки и стремительно бросилась прочь. От испуга графиня даже не могла пошевелиться. Только смотрела, как убегает от нее в сторону рощи странная незнакомка. Лишь когда белая рубашка скрылась за поворотом, Кристин пришла в себя и стремительно зашагала прочь от страшного места.        В усадьбу она вернулась едва ли не бегом, и лишь когда захлопнула за собой дверь, смогла отдышаться и немного успокоиться. В руке Кристин все еще сжимала маки. На шум в зал вышла Элен. Увидя, что на хозяйке лица нет, она кинулась к ней, забрала букет и помогла раздеться. - Что случилось, Ваше Сиятельство?! Вы будто привидение увидели! - всплеснула руками горничная. - Увидела! И Кристин рассказала служанке о страшной встрече. - О, не пугайтесь, мадам! Это просто безобидная местная дурочка. Блаженная Готон. Дочка местной белошвейки Пакетты Шатофлери. Тронулась умом от несчастной любви, и теперь вроде как кликушествует. - Неужели от любви и впрямь можно сойти с ума? - изумилась графиня. - Оо, да там целая история! Заезжий гвардеец вскружил бедняге голову до того, что решилась она с ним ночью на свидание в заброшенной хижине. Там, говорят, лет тридцать тому назад жила сумасшедшая по имени Флуардель… Ну так вот: прямо посреди свидания кто-то ворвался к ним и ранил офицерика ножом, а бедняжка видела преступника, но никому ничего рассказать не смогла. Умом тронулась от испуга. Уж как отец Клод горевал о потерянной душе, как горевал! Гвардейцу - что с гуся вода, рана-то неглубокая. Уехал он на следующий же день. А Готон с тех самых пор стала вот такой. - Ужасно! - Кристин содрогнулась. - Но Вы не бойтесь ее, она мирная. Цветочки, вот, Вам подарила. Понравились Вы ей, значит. Я букет в вазу поставлю… - Спасибо, а где граф? -       Уехал со двора и никому ничего не сказал. Прикажете подавать обед? -Да, подавай. Кристин сбросила шляпку и плащ на кровать, села за туалетный столик и задумалась. Они с мужем избегали друг друга вот уже неделю. Он сдержал свое обещание, и с тех пор так ни разу и не посетил ее комнату. Больше того, даже не показывался ей на глаза, проводя время либо у себя, либо ездил по окрестностям верхом. И лишь вечерами из его кабинета лилась музыка. Она была тоскливой, порой-злой, порой- страстной. Иногда жаловалась, но чаще просто звала. Кристин слушала и поражалась, откуда у ее мужа такой редкий талант. Не будь он графом, мог бы стать знаменитым композитором или музыкантом.        Музыка Эрика находила в душе Кристин живейший отклик. Она часами готова была слушать чарующие звуки, доносившиеся из его кабинета. И через несколько дней после ссоры уже готова была признать, что ей стало не хватать общества мужа. Хотя бы потому, что тогда Кристин могла сидеть сейчас рядом с его роялем, а не прислушиваться к мелодиям из-за двери. Именно эта причина, и никакая другая, заставляла ее снова и снова жалеть о своей резкости. Да, у нее для раздражения были веские основания. Нельзя набрасываться на женщину против ее воли, и при этом ждать к себе любви и понимания. Но ведь даже отец Клод не нашел здесь ничего предосудительного. Может быть, муж и впрямь так сильно ее любит, что не может себя контролировать?       Словно в ответ на ее мысли, из-за стены донесся “Реквием” Моцарта. Кристин вздрогнула и посмотрела на часы. Было около двух пополудни. Странно, что сегодня он сел за инструмент так рано. Но куда больше ее изумило другое: манера исполнения. Такую игру Кристин слышала лишь однажды у своего учителя. Он сказал ей тогда, что умирает. И сдержал свое слово впоследствии.        Позабыв обо всем на свете, Кристин выскочила из своей комнаты, бросилась к кабинету мужа, толкнула дверь и в волнении воскликнула: -Эрик! Игра оборвалась, и Кристин поймала на себе изумленный взгляд синих глаз.