Разбушевавшаяся макушка

      Он ковыряется в помутнённом рассудке; пробегает через лабиринты назойливых мыслей в тысячный раз. Смотрит в разбитые карамельные глаза и гладит разбушевавшуюся макушку. Сейчас есть только он и он. Существуют только он и он. Ничто без друг друга, но минусом это не является. Понимать с полуслова; определять настроение по одному лишь слабому взгляду; распознать все, увидев только израненную кисть руки. Джисон сжимал и разжимал, боясь упустить навсегда, раскрасневшую ладонь с милым пластырем и странными корявыми рисунками. Дышал, придерживая яркий зонт над двумя головами. ― дыши со мной в такт, слышишь? ― он призрачно касается щек блондина. Гладит, невесомо щелкает по носу и замолкает. Исчезает. Пропадает. Растворяется. Угасает. Тает. Испаряется. Скрывается. Улетучивается. Затухает. Меркнет. Темная слякоть оседает органы, сжирает изнутри. Уши пробивают невыносимыми звуками. Идеальные веки, не в силах удержаться, смыкаются. Перед глазами его силуэт. Джисон пропадает. В который раз. Это должно стать привычным. Он не вернётся, никогда. Ли продолжал кормить себя надеждами, что выталкивали из него глаза. Был готов продать душу дьяволу, лишь бы увидеть ещё раз человека, от которого сердце поедают бабочки. Надеялся на никчёмное чудо. Да и он не ребёнок. Хотел создать точно такого же Хана-робота. Да не гений. Мечтал узнать, как он вообще живёт. Но он не реален. Минхо чертыхается. Блеск солнца сваливается с головы, пачкая белую рубашку. Но, ведь, рубашку можно постирать, а истоптанную душу? Что там душа, а истоптанное, разбитое сердце, его можно пострирать?