Где-то между шутками и тишиной

Громко смеётся. Опять. Я слышу его через закрытую дверь тренировочного зала. Этот смех — как вспышка молнии в пасмурный день: внезапный, яркий, раздражающий. Он заразителен, наверное. Некоторые даже говорят, что это его «обаяние». Но меня от этого звука пробирает дрожь — не по телу, а где-то глубже, где нельзя дотянуться. Каминари Денки смеётся, как будто мир не рушится каждый день. Как будто не боится облажаться. Как будто никто не может ранить его. А я… я смотрю издалека и думаю, насколько это всё неправдоподобно. И насколько я хочу быть рядом. Я сижу на скамейке у стены, бинтую руки. После тренировок это стало привычкой — не потому что нужно, а чтобы занять себя, отвлечься. От него. Он заходит в зал, волосы взъерошены, глаза сияют. Приветливо машет рукой, будто не видит моего хмурого взгляда. — Шинсо! Готов потренироваться? — он звучит так, будто мы друзья. Мы и правда друзья. Разве нет? Я киваю, стараясь не поддаться тому тянущему чувству в груди. Оно неприятное. Оно липкое. Оно опасное. — Ты опять слишком серьёзный, — усмехается он, подходя ближе. — Расслабься, чувак. Я тебя не съем. Нет, ты не съешь. Ты просто залезешь под кожу. Медленно. Мягко. Незаметно. Мы начинаем отрабатывать захваты. Я даю ему выиграть дважды подряд — не потому что он стал сильнее. Потому что его смех слишком близко. Потому что, когда он смотрит на меня с этой победной ухмылкой, мне хочется… Я не знаю, чего именно. И знать страшно. — Ты всё в порядке? — спрашивает он между подходами. — Ты сегодня какой-то… не такой. — Всё нормально, — бурчу я и отворачиваюсь. Он пожимает плечами. Привык, наверное, к моим настроениям. Он терпит меня. Это уже больше, чем я сам могу сказать о себе. Но потом, когда он уходит переодеваться, я ловлю себя на том, что хочу, чтобы он остался. Чтобы посмотрел. Чтобы понял. Хоть что-то. --- Каминари возвращается из раздевалки уже с телефоном в руке, листает что-то и улыбается. — Кири пишет, — говорит он, как будто это важно и интересно именно мне. — Ага, — отвечаю. Я ненавижу, как легко он это говорит. Ненавижу, как мягко его голос звучит, когда он произносит «Кири». — Говорит, что купил мне ту лимонадную фигню, которую я обожаю. Можешь себе представить? Он вообще всё помнит. Я молчу. Мне хочется выбить этот телефон из его рук. Спросить, что Каминари вообще в нём нашёл. В этом Киришиме....Он вечно добрый, вечно сияющий, вечно рядом. А я… Я сижу рядом только тогда, когда Каминари решает, что у него есть свободное время. — Мы, может, после учёбы с ним и Серо махнём в город, — продолжает он, и на лице — та же, грёбаная искренняя улыбка. — Классно, — говорю я. Голос выходит сдавленным. Он этого не замечает. Или делает вид. — Ты с нами пойдёшь? Он смотрит прямо на меня. Чисто, открыто. Так, как умеет только он. Я на секунду замираю. В голове — крик, желание согласиться, просто чтобы быть рядом. Чтобы не отдать его им. Но губы говорят другое: — Нет. У меня дела. Он кивает, но в его взгляде что-то мелькает. Как будто лёгкое разочарование. Или, может, это я просто хочу в это верить? — Ну, ладно… В другой раз тогда. Он снова улыбается. Эта улыбка — как нож под рёбра. Он поворачивается, уходит. Легко. Свободно. А я… остаюсь на месте. И вдруг понимаю: меня трясёт. Руки сжаты в кулаки так, что ногти впиваются в кожу. Не от злости. От бессилия. От страха. Киришима. Серо. Все эти люди вокруг него, которые могут просто быть, не думая, не пряча, не боясь. Я тоже хочу быть таким. Хочу говорить: «Останься со мной». Хочу схватить его за руку и сказать: «Не иди к ним». Хочу, чтобы он смотрел только на меня. И это — пугает. Я же не должен чувствовать так. Он же просто… мой друг. Только друг. Я повторяю это про себя, как мантру, пока он не исчезает из поля зрения. Но даже тогда — сердце всё ещё ноет, а пальцы дрожат *** Общежитие шумит, как улей. Кто-то смеётся, кто-то спорит из-за очереди в душ, кто-то включает музыку слишком громко. Всё привычно. Всё — раздражающе привычно. Я захожу в общую, и сразу же вижу их. Киринари. Нет, блин… Каминари и Киришима. На диване. Смеются над чем-то в телефоне. Сэро тоже там, рядом, почти на полу, облокотившись на подлокотник. И Минета скачет где-то поблизости, как всегда. Каминари запрокидывает голову и смеётся. Опять. Тот самый смех. Как будто у него нет проблем, как будто никто не сидит в этом же помещении и с трудом дышит от того, насколько хочется его обнять и заставить замолчать. Или сказать правду. Я делаю вид, что не замечаю их. Сажусь в угол за столом, достаю тетрадь. Типа учусь. Типа сосредоточен. Но глаза сами находят его. Опять и опять. Он чуть склоняется к Киришиме, тот что-то шепчет ему на ухо. И Каминари смеётся, ударяя друга локтем в бок. Внутри меня — всё горит. Грудь сдавлена, как будто кто-то надавил коленом. В ушах гудит. Я смотрю, как он расправляет волосы, поправляет ворот, как будто пытается выглядеть… лучше? Для кого? Для Киришимы? — Шинсо, ты чего такой мрачный? — вдруг говорит Мина, появляясь откуда-то сбоку. — Опять не выспался? — Угадай, — отвечаю я сухо, не глядя на неё. — Ну ты и тень, — фыркает она, но уходит без лишних вопросов. Каминари, кажется, слышит. Он поворачивает голову. Наши взгляды встречаются. Я пытаюсь не отвести взгляд, но внутри всё дёргается, как нерв на зубе. Он чуть улыбается. Чуть. Не так, как Киришиме. По-другому. Мягче. Я отворачиваюсь первым. Потому что не могу дышать. Потому что не хочу верить, что в этой улыбке было что-то. Звук дивана. Шорох шагов. Он идёт ко мне. Я не поднимаю глаз. Он останавливается рядом. — Эй, — говорит тихо. — Ты точно в порядке? Сегодня на тренировке… ну, ты был как будто не с нами. Я чувствую, как моё горло сжимается. — Просто устал, — говорю. — Бывает. — Я… — он запинается. — Если что, можешь поговорить со мной. Ладно? Я рядом. Вот именно. Ты всегда рядом — и чертовски далеко одновременно. Я киваю. Он медлит. Я знаю, он хочет ещё что-то сказать. Но он отходит. Возвращается к ним. И я сижу, глядя в тетрадь, в которую не написал ни слова, и понимаю, что, наверное, я просто влюбился в своего лучшего друга. А он… даже не знает. Или знает. Но не хочет знать. Когда свет от лампочек в гостиной гаснет, в доме становится тише — но не спокойнее. Кто-то пожелал спокойной ночи в коридоре. Каминари, конечно, пожелал всем сразу, чуть не сбив Серо в дверном проёме. Я слышал, как он смеётся — тише, чем раньше, уставший. Он не постучал ко мне. И слава богу. Я бы не открыл. Наверное. Часы показывают почти два. Я не сплю. Смотрю в потолок, считываю трещины на штукатурке, как будто они сложатся в ответ. Не складываются. Я встаю, накидываю худи и выхожу. Общий балкон пуст. Ночная прохлада бьёт по лицу, как пощёчина. Хорошо. Можно выдохнуть. Я прислоняюсь к перилам. Смотрю вниз. Где-то на деревьях потрескивают ночные насекомые. Слишком тихо. И вдруг — скрип двери. Я не оборачиваюсь. — Я думала, ты уже давно спишь, — говорит Кёка, спокойно, без лишних эмоций. Я молчу. Она подходит ближе. Становится рядом, но не слишком близко. — Ночью на балкон выходит только тот, у кого в голове каша, — продолжает она. — Или кому хочется страдать красиво, как в дорамах. Я фыркаю. Почти смеюсь. Почти. — Я просто… — начинаю. Потом останавливаюсь. Не знаю, что именно хотел сказать. — Проблемы? — спрашивает она. Я киваю. Она жмёт плечами. — Можешь не говорить. Я просто постою. — Хочешь — слушай, — вырывается у меня. — Я не знаю, зачем, но… может, если скажу — станет тише внутри. Она поворачивает голову, смотрит прямо. Не в глаза — просто рядом. Вперёд. Чтобы не давить. — Я... — начинаю. — Я не умею быть... нормальным. — Никто не умеет, — отвечает она мягко. — Я злюсь, когда он смеётся. Когда его нет рядом. Когда он рядом — тоже. Я хочу быть для него кем-то. А потом думаю — а вдруг я уже кем-то для него, просто не тем? Кёка ничего не говорит. Не перебивает. Просто слушает. — Он такой светлый. Такой... открытый. Я рядом — и чувствую, будто сам по себе — ошибка. И хуже всего, что он… даже не замечает. А я... Я сжимаю перила. Пальцы побелели. — Я ревную его, Кёка. Так, как не должен. Так, что иногда хочется просто исчезнуть, чтобы это прекратилось. Она долго молчит. Ветер шевелит её волосы. — Это нормально, — говорит она тихо. — Ненормально — притворяться, что всё в порядке, когда внутри тебя сжигает изнутри. — Он любит кого-то другого, да? — спрашиваю я, как будто это уже известно. — Я не знаю, — говорит она честно. — Но точно знаю: он часто смотрит на тебя, когда думает, что ты не видишь. Я поворачиваюсь. — Что? — Ты не единственный, кто прячет взгляд, Хитоши. Тишина. Долгая. Новая. — Спасибо, — говорю я. Она кивает, с лёгкой полуулыбкой. — Иногда, чтобы выдохнуть — нужно сначала сказать всё вслух. Даже если это страшно. Мы молчим. Оба. Я стою, будто только что сбросил с плеч камень, но теперь — другой вес. Пустота после откровенности. Кёка рядом. Ненавязчиво. По-своему заботливо. И я… Я почти в состоянии дышать. Но дверь балкона снова скрипит. Я резко оборачиваюсь. И — конечно. — Оу… эй. — Каминари. В мятой футболке с надписью "Shock me, baby" и глазами, полными сна. Он зевает, трет один глаз и замирает, когда видит нас. — Я… просто воды хотел, — бормочет он, неуверенно стоя в проёме. — А потом услышал, что кто-то здесь… Ну, я не подслушивал. Серьёзно. Просто — случайно… Он замолкает. Он не знает, что делать. И я тоже. Он смотрит то на меня, то на Кёку. В глазах — растерянность. — Всё нормально? — спрашивает он. Тихо. Почти как шёпотом. Почти как будто волнуется. Кёка, не моргнув, отвечает: — Всё хорошо, Каминари. Мы просто разговаривали. — Поздновато для разговоров, — пробует он улыбнуться, но она выходит натянутой. Молчание висит в воздухе. Слишком плотное. — Я, наверное… пойду, — говорит Кёка, мягко кидая взгляд на меня. — Хитоши… держись, ладно? Я едва заметно киваю. Она проходит мимо Каминари и исчезает в тени коридора. И мы остаёмся вдвоём. Он делает пару шагов вперёд, прислоняется к перилам рядом со мной. — Не думал, что ты с ней так хорошо ладишь, — произносит он спустя несколько секунд. Я молчу. — Вы как будто говорили о чём-то важном, — продолжает он, не глядя на меня. — Я помешал? Я поворачиваю голову к нему. В темноте его лицо — полуосвещённое, мягкое. Но глаза… глаза чуть тревожные. — Ты не мешаешь, — говорю я, наконец. Он усмехается. — Ты так говоришь, будто это неправда. Я хочу что-то ответить. Острое. Или честное. Но слова застревают в горле. Он смотрит на меня, прямо. — Шинсо… ты в порядке? Это вопрос, на который я уже отвечал за этот день. Много раз. И ни разу — по-настоящему. Но сейчас… Я снова выбираю молчание. — Ладно, — говорит он мягко. — Если когда-нибудь захочешь — я тоже рядом, знаешь? И его голос — совсем не как днём. Без шуток. Без игры. Просто… настоящий. Он отходит, но перед тем как дойти до двери, вдруг оборачивается: — Я рад, что у тебя есть с кем поговорить. Правда. Даже если это не я. И исчезает в темноте коридора. А я остаюсь стоять на балконе, с сердцем, гулким от чего-то, чему я всё ещё боюсь дать имя. (Чуть позже той же ночью) Я лежу на кровати, уставившись в потолок. Опять. Балкон, слова Кёки, глаза Каминари — всё крутится в голове, как заклинание, от которого не спастись. "Даже если это не я." Что это вообще значит? Он… Он ревновал? Нет. Скорее — он просто чувствовал себя лишним. Это ведь нормально. Он такой. Эмоциональный. Сердечный. Чувствительный до наивности. Но вдруг — нет? Я отворачиваюсь на бок. В глазах — тяжесть. В груди — другое. А если он тоже чувствует? А если он просто не понимает этого? Нет. Стоп. Стоп. Стоп. Ты же даже не знаешь, любит ли он парней. Любит ли он тебя. Любит ли он вообще кого-нибудь. И кто ты тогда — просто друг, который слишком глубоко зашёл в чувства, которые нельзя было позволить себе с самого начала? Или...? Я зажмуриваюсь. Половина меня хочет верить. Половина — боится. И обе части не дают уснуть. --- Утро Я просыпаюсь от шума в коридоре. Кто-то орёт, кто-то опять забыл полотенце. Обычный день. Но внутри всё как-то иначе. Я выхожу из комнаты и почти сразу вижу его. Каминари стоит у кофемашины, в пижамных штанах, с лохматыми волосами. Греет ладони на чашке, хотя кофе, скорее всего, уже остыл. Он выглядит... не так, как обычно. Он не смеётся. Не болтает с Серо. Не щурится на утренний свет. Он просто молчит. Смотрит в окно, как будто за стеклом — другой мир. Или он хочет быть в нём. Я стою чуть поодаль и наблюдаю. Он не замечает. Или делает вид. Я прохожу мимо, и он только через секунду поднимает глаза. — О… утро, — говорит он. — Доброе, — отвечаю я. Он кивает, но не улыбается. Мы оба молчим. Слишком долго. И тогда я понимаю: он задумался. Не просто устал. Он весь в себе. Как я обычно. И это пугает больше всего. Он никогда не молчит. Никогда не теряется в себе. А сегодня — будто всё наоборот. Я хочу что-то спросить. Сказать. Но язык снова каменеет. Он что-то понял? Услышал? Подумал? Слишком много «если». — Ты нормально себя чувствуешь? — спрашиваю наконец, сдержанно. Почти спокойно. Он поворачивает ко мне голову. Глаза — как будто немного тусклее. — Просто не выспался, — отвечает он. И это ложь. Я чувствую её. Но не настаиваю. Пока что. Вечером того же дня после уроков класс давно опустел. Даже Каминари ушёл быстро, сославшись на головную боль. Он не смотрел мне в глаза весь день. И это уже не кажется случайностью. Я стою у двери кабинета и колеблюсь. В голове крутится тысяча слов, но все они расползаются, стоит поднять руку. Наконец — стук. Один, уверенный. — Входи, — слышится знакомый усталый голос. Айзава сидит за столом, разбирая бумаги. Его волосы, как всегда, слегка растрёпаны, а взгляд — полусонный, но внимательный. — Что-то случилось? — спрашивает он, не отрываясь от бумаг. — Можно… поговорить? — я стараюсь звучать спокойно. Он отрывает взгляд и кивает на стул напротив. — Конечно. Я сажусь. Слишком прямо. Слишком напряжённо. Он это замечает, но молчит. — Я хотел… задать вопрос, — говорю. — Теоретический. — Угу, — отвечает он спокойно. — Я слушаю. Я отвожу взгляд. — Если… человек испытывает… что-то к другу. Что-то… большее. И… он не знает, как с этим быть. Особенно если этот друг… ну, как бы сказать… слишком... солнечный. И вроде бы далёкий. Я замолкаю. Айзава ничего не говорит. Ждёт. — И… — я сжимаю руки в кулаки. — Этот человек боится разрушить всё. Близость, дружбу… доверие. Даже просто взгляд. Потому что если он скажет — всё может уйти. Молчание. Только звук бумаги, которую он тихо отложил. — Вопрос? — мягко спрашивает он. Я сглатываю. — Что делать, если ты чувствуешь то, что, как тебе кажется, не должен чувствовать? Особенно если ты даже не уверен, что имеешь право на это? Айзава вздыхает, но не раздражённо — тяжело, по-отечески. — Люди не выбирают, что чувствовать, Хитоши. Это не вопрос права. Это вопрос честности — перед собой и перед другим человеком. Он делает паузу. — Если чувства — настоящие, они не исчезнут от молчания. Но от молчания может исчезнуть доверие. А иногда — и сам человек. Я молчу, опустив голову. — Это про Каминари? — спрашивает он, слишком прямо. Я резко поднимаю глаза. Он смотрит спокойно. Без осуждения. Просто знает. Я не отвечаю, но не отрицаю. Этого достаточно. — Не торопи себя. Но и не закапывай. Он не глупый. И он, похоже, уже чувствует, что ты отдаляешься. Эти слова ранят. Потому что правдивы. — А если он… не чувствует того же? — шепчу я. Айзава смотрит на меня чуть дольше обычного. — Тогда он всё равно достоин знать, что кто-то увидел в нём что-то большее. Иногда этого — уже достаточно, чтобы остаться рядом. Даже если не так, как ты хочешь. (от лица Каминари уже вечером) Я не могу уснуть. Глаза закрываются, но мысли — нет. Они скачут, как искры от перегрузки: Мина, Серо, Киришима, Шинсо, Кёка… снова Шинсо. Всё началось с того, как он смотрел на меня сегодня утром. Как будто хотел что-то сказать. Как будто знал, что я вру. А я ведь и правда соврал. "Не выспался". Ха. Я не выспался, потому что не могу перестать думать о нём. Шинсо. Чёртов Шинсо. С его тихим голосом, сдержанными движениями, саркастичными комментариями и этой... тенью в глазах, в которую я почему-то всегда хочу заглянуть глубже. Сначала я думал, что просто хочу его уважения. Потом — что мне просто нравится быть рядом. Но ведь он и правда близкий. Один из самых близких. И всё-таки — это было не то. Потому что когда он молчит — мне хочется его разговорить. Когда он говорит — хочется слушать, даже если не понимаю, о чём он. Когда он смотрит не на меня — мне хочется повернуть его голову, чтобы посмотрел. Это всё, да? Это и есть? Воспоминания лезут в голову. Как он однажды подсунул мне воду, когда я чуть не вырубился на тренировке. Как накрыл меня плащом, когда я заснул за учебниками. Как сказал, тихо, почти равнодушно: «Ты не обязан всё время быть весёлым». И я тогда впервые подумал, что, может, мне не нужно притворяться. Именно он… видел меня настоящего. А на балконе… Когда я увидел их с Кёкой. Когда он стоял рядом с ней, такой… спокойный. Открытый. Такой, каким он редко бывает со мной. Меня кольнуло. Сильно. Глупо. Я же знал, что между ними ничего нет. Кёка слишком проницательная, она бы не влезла в это просто так. Но всё равно… Мне было хреново. Я… Я ревновал. Не просто из-за дружбы. Не потому что он — мой. А потому что я хотел, чтобы он смотрел так только на меня. Чтобы говорил такие вещи мне. Чтобы принадлежал мне — хотя бы чуть-чуть. Я влюблён в него. И, чёрт возьми… Кажется, давно. Я закрываю глаза. Словно пытаюсь спрятаться от этого осознания. Но поздно. Оно уже внутри. И теперь я не знаю, что с ним делать. Через пару дней того же молчания между парочкой, Деку загорелся желанием "сблизить класс" и устроил просмотр фильма в гостиной, куда были приглашены все. Без права на отказ. — Ладно, я просто… я старался выбрать что-то, что всем понравится! — оправдывается Мидория, энергично жестикулируя. — Тут и экшен, и драма, и немного морального посыла... — Мидория, — вмешивается Бакуго, — если там будет хотя бы одна сцена, где кто-то произносит «мы — семья» со слезами на глазах, я уйду. — Эй, не злись, — смеётся Киришима. — Семья — это важно! Я сижу на диване, как обычно, чуть поодаль. Не то чтобы я активно рвусь участвовать в этих коллективных вечерних посиделках, но… Когда Каминари бросает взгляд в мою сторону и делает приглашающий жест — я не отказываюсь. Просто встаю и иду за ним. Он плюхается рядом, близко, но не навязчиво. Волосы торчат в разные стороны, на лице — предвкушение. — Будет весело, — говорит он. — Даже если фильм — отстой. Главное — компания, да? Я хмыкаю. — Многообещающе. Фильм начинается. Проходит минут десять. Потом двадцать. Потом… сорок. Это не экшен. Это… что-то. Слэш-драма про двух братьев, которые всё время кричат, обнимаются и ходят по пустынной местности. Кто-то уже зевает. Кто-то ушёл за попкорном. Кто-то — просто сдался. И тогда я чувствую лёгкое движение рядом. Каминари меняется в позе, потом чуть сдвигается ближе. Его голова склоняется всё ниже и ниже… пока не оказывается прямо у меня на коленях. Я замираю. Он уснул. Он. Уснул. У меня. На коленях. На его лице — полное спокойствие. Волосы упали на лоб. Губы чуть приоткрыты. Ресницы длинные, мягкие. И он… доверился мне так просто. Так без сомнений. Я не шевелюсь. Даже дышу осторожно. Внутри всё будто перестало работать. Мозг кричит, сердце стучит как на тренировке, но снаружи — тишина. Только он. Рядом. Тёплый. Реальный. Словно кусочек сна, которого я боялся представить. — О, он вырубился, — шепчет кто-то с другого конца комнаты. Кажется, Серо. — Ха! Я говорил, что будет скучно, — шепчет Бакуго. — Тсс, — делает Мина. — Шинсо сейчас вообще на седьмом небе. Я косо смотрю в её сторону. Она тихонько улыбается, но отворачивается. Умная. Слишком всё понимает. Каминари во сне что-то бормочет. Невнятно. Но я уловил своё имя. Моё имя. Медленно, почти не дыша, я позволяю руке лечь ему на плечо. Не крепко. Просто… быть рядом. Если бы он сейчас проснулся — я бы, наверное, отпрыгнул в другую галактику. Но он спит. Мирно. У меня на коленях. Как будто это нормально. И вдруг я понимаю: Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Я не заметил, как время пролетело. Первый фильм закончился — все зашумели, начали обсуждать концовку, кто-то включил свет, кто-то пошёл за ещё одной порцией еды. Но Мидория, сияющий, как всегда, предложил продолжить: — Там есть вторая часть! Продолжение линии! Больше раскрывается история брата и... Я уже не слушал. Каминари всё ещё спал. У меня на коленях. Никто больше не комментировал это. Как будто все приняли как данность — "да, так и должно быть". И я… не хотел ничего менять. Он дышал ровно, чуть касаясь щекой моего бедра. Иногда морщился, словно во сне что-то шептали. Один раз его рука дёрнулась и случайно легла мне на колено. Я даже не шелохнулся. Меня редко трогают по-настоящему. Не в бою, не из вежливости. А вот так — близко, доверительно. И я боялся разрушить это. Прошёл ещё час. Может, полтора. Все уже почти втянулись в фильм. Мина с головой ушла в сюжет, Киришима ругался на антагониста, даже Бакуго хмыкал что-то вроде: — Ну, ладно. Этого хоть смотреть можно. И тут — движение. Сначала лёгкий вдох. Потом он морщится. И глаза приоткрываются. Я ощущаю, как он напрягается. Голова всё ещё на моих коленях. Его взгляд — расфокусированный, сонный… А потом — резко осознающий. Он приподнимается на локтях и смотрит прямо на меня. Его волосы растрёпаны, взгляд — испуганный и растерянный. — Ох... чёрт… я… — начинает он. Я ничего не говорю. Просто смотрю на него. Ровно. Спокойно. Не отпуская взгляд. Он замолкает. — Я… уснул, — говорит глупо. — Угу, — киваю. — Прямо на тебе. — Получается так. Он смотрит вниз, потом на меня. Ясно, что в нём — паника. Но я сижу спокойно. Не даю ему повод бежать. — Ты не… ты не сдвинул меня? — он спрашивает почти шёпотом. Я чуть улыбаюсь. — А зачем? Он замирает. В этом "зачем" — всё, что я не могу позволить себе сказать прямо. Ты был в безопасности. Мне было хорошо. И, чёрт возьми… ты был рядом. Он всё ещё сидит, согнувшись, будто не верит. Потом чуть склоняет голову, как будто пытается прочитать меня. — Тебе… не было неудобно? — Нет, — отвечаю тихо. — Было… нормально. Мы смотрим друг на друга в полумраке, пока экран пульсирует то синим, то жёлтым светом. Сцена на экране — драматическая, кто-то кого-то спасает. А я сижу здесь, рядом с ним, и чувствую, как внутри начинает что-то двигаться. Он не отстраняется. Не отшучивается. Он просто остаётся сидеть рядом. Ближе, чем раньше. Молчание между нами — впервые не тягостное. (от лица Каминари) Я всё ещё сижу. Тепло его коленей ещё чувствуется на щеке. Я смотрю на него снизу вверх, сердце стучит где-то в горле, и слова сами срываются: — Ты… ты слышал, что я говорил во сне? Он моргает. — Что? Вот и всё. Вот он, момент. Я мог бы отшутиться. Мог бы встать, сказать "ничего" и убежать, как всегда. Но я не хочу. Не сейчас. Не после того, как он не оттолкнул. Не после того, как он просто… был. — Ты сказал моё имя, — говорит он наконец. — Но больше — ничего неразборчиво. Я вдыхаю. Медленно. И — решаюсь. — А если бы я сказал... — Что? — он смотрит на меня почти настороженно. — Если бы я сказал… что мне снился ты? Он не отводит глаз. И я продолжаю, голос срывается, но уже невозможно остановиться: — Что во сне ты держал меня за руку. Что смотрел на меня, как будто я… единственный. И это не просто сон. Это… давно уже не просто сон, Шинсо. Я вижу, как он замирает. Плечи чуть напрягаются. Мгновение — тишина. А потом — он тихо, почти невесомо спрашивает: — Ты… хочешь сказать, ты… — Я влюблён в тебя, — перебиваю я. — И, кажется, давно. Я делаю паузу, ловлю воздух. Губы пересохли. — А тогда, на балконе… я… ревновал. К Кёке. Я подумал, что ты — с ней. И мне стало так больно, будто меня стукнуло током. И… я не хочу больше этого прятать. Он смотрит на меня. Внутри — буря, я это вижу. Но он не отодвигается. Он не злится. Он просто… дышит чуть чаще. Я шепчу: — Если я сейчас тебя поцелую… ты оттолкнёшь меня? Он не отвечает. Просто смотрит. А потом — медленно, едва заметно, качает головой. И я не думаю больше. Я тянусь вперёд, ладонь ложится на его щёку. Он чуть вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Губы встречаются — сначала осторожно, как проба. Как вопрос. А потом — чуть увереннее. Как ответ. Он целует в ответ. И в этот момент я знаю — всё уже не будет прежним. Но, чёрт возьми… Так даже лучше!