Небо

      Шум волн, капли дождя на стекле, серые тучи, заполнившие небо. Тихие голоса детей, смех, разговоры воспитателей. Струны гитары, которую достал кто-то из старших. Мальчик со сломанной рукой, сидящий на подоконнике. На его подоконнике. Эндрю всегда сидит там, особенно когда в санатории так тихо и спокойно.       Он уже видел этого мальчика — его легко узнать по каштаново-рыжим корням, отросшим на макушке после покрашенных в темный цвет волос. Нил Джостен. Впервые в санатории, шарахающийся от громких звуков, резких движений, с весьма красноречивыми шрамами по всему телу, которые также красноречиво игнорируются всем персоналом, он был выброшен сюда кем-то из родственников. С не самым серьезным заболеванием, но все же покинутый из-за своего организма, потерянный среди кучи таких же детей, забытых и готовящихся к смерти.       Больше половины населения санатория, вполне вероятно, не доживут и до восемнадцати лет. Такова их судьба, спрятанных в богом забытом заведении на тихом побережье. Обреченные исчезнуть среди волн моря, быть подхваченными ветром, раствориться в тучах и вылиться на землю каплями дождя. Их забудут, надгробия с их именами окажутся на кладбище, ровно в получасе езды от санатория, и несмотря на высеченные на камне буквы, они останутся безымянны и безлики среди таких же безымянных и безликих детей, которые умерли до них и умрут после.       Эндрю ничего не говорит, просто молча пихает наглого мальчишку в колено и забирается на подоконник, устраиваясь на противоположной стороне. Они оба худые, даже для их юного возраста, поэтому помещаются там без проблем. Он чувствует на себе взгляд Нила, но молча сверлит глазами окно, сфокусировавшись на каплях воды, сползающих по стеклу по другую сторону. Блондинистая челка выгодно загораживает чужую фигуру, так что Эндрю отвлекается.       На побережье часто пасмурно, дождливо и холодно, что делает бессмысленным расположение здесь санатория, и только лишний раз доказывает, насколько все находящиеся здесь пациенты безразличны людям. Зимой снега практически нет, только воздух становится холоднее, злее, и на улицу их выпускают реже. Небо, серое и равнодушное, показывается из-за более темных облаков максимум пару раз за несколько суток, не принося ни капли цвета в мир светлых стен, белых больничных кроватей, простыней и подушек.

      Люди здесь тоже такие — бледные, серые, безликие.

      Эндрю привык. Жить здесь легко — взрослым в основном плевать, чем они занимаются, лишь бы не калечились, уроки короткие и простые, учителям все также все равно, запомнят дети что-то или нет. В конце концов, эти знания едва ли им пригодятся в их короткой бледной жизни.       Кончик чужой ноги настойчиво давит на большой палец. Эндрю недовольно переводит взгляд на мальчика напротив.

      Из чужих глаз на него смотрит небо.

***

      Эндрю вписывается отлично, со своими светлыми волосами, бледными веснушками на почти белой коже и тусклым взглядом практически сливается со стенами санатория.

      Нил слишком цветной, ради его же блага.

      Рыжие волосы нещадно отрастают, всего за пару месяцев достигая ушей, после чего кто-то из старших отстригает ему черные концы. Не то чтобы в санатории нет рыжих детей, но они все тускло-рыжие, белесые, будто покрывшиеся инеем из-за того, что их надолго оставили на морозе.       Оттенок Нила бьет теплом настолько сильно, что, кажется, вот-вот начнет резать глаза, но умудряется балансировать на грани, заставляя взгляд, привыкший к однородному фону, фокусироваться на чужой макушке немного дольше нужного.       Нил не громкий, отнюдь нет, но он острый — острее, чем Эндрю был в том же возрасте, но в меру острый для того, какой Эндрю сейчас. Глаза Нила режут — своей невообразимой морозной голубизной, зимним приятным холодом, отличающимся от того, к которому привыкли на побережье. Слова, наоборот спокойные и тихие, даже неуверенные, будто Джостен боится, что одно неверное слово приведет его к гибели.       Эндрю не заводит друзей — бросил попытки еще несколько лет назад, когда в одном из приютов вместо дружбы получил выговор за групповую драку, а заодно и сотрясение мозга вкупе с кучей синяков — но Нил не приносит ему вреда, даже иногда веселит своей пугливостью. Ведь когда рыжий злится, то совершенно не сдерживает свой гнев, выплескивая его словесно. Это действительно забавно — наблюдать за тем, как Джостен сначала наговорит чего-то, а потом пугается своих же слов.       Даже если после этого Эндрю приходится уводить его в небольшой заброшенный актовый зал, буквально волоча за руку, и забиваться вместе с ним в дальний угол старой деревянной сцены, заваленной пыльными ящиками. Эндрю не успокаивает, просто сидит рядом, держа руку на голове рыжего мальчика, пока Нил в истерике нервно бормочет извинения перед кем-то за какие-то нарушенные обещания и плачет.       Эндрю не нравится Нил. Ему в целом мало кто и что нравится, но он привыкает — к тихому присутствию рядом, к разговорам, странным размышлениям на неожиданные темы, к компании во время дождя на его подоконнике. Эндрю привык откладывать вкусную еду в тайник под сценой в зале, который ему показал Нил, а потом, в особо плохие дни, когда одному из них слишком сильно сдавливает в груди, а второй чаще обычного кашляет кровью, вместе садиться у секретного места и спешно подъедать, изредка смотря друг на друга, зная, что никто их не хватиться, но все равно опасаясь появления кого-то из жителей санатория.       Эндрю не смеется. Но погода на улице внезапно теплеет, и, когда Нил, стоящий в стороне от наполнивших пляж детей, несмотря на запреты воспитателей заходит в холодную воду, держа в руках поношенные кеды, и поворачивается к нему с улыбкой, блондин почти отвечает ему тем же. Солнце, появляющееся на побережье настолько редко, насколько это возможно, направляет свои лучи на Джостена как нельзя вовремя, и на фоне тусклого песка и белой одежды рыжие волосы искрятся и почти обжигают, а голубые глаза обдают приятным, ласковым холодом.

      Тепло проникает куда-то внутрь Эндрю и почти затмевает собой привычное давление в груди.

***

      Кожа Нила с каждым днем становится все бледнее, кашель вырывается из его груди все чаще. Он ходит медленнее и засыпает каждый раз, когда они залезают на подоконник или садятся у сцены. Эндрю не будит — но смотрит не в окно, а на Джостена, впитывая в себя его вид, его волосы, слегка нахмуренные брови и поджатые губы, как будто он в любой момент готов сорваться с места и бежать. Мальчик знает — Нил не просто бледнеет, он сливается с санаторием, становится его частью и совсем скоро покроется пылью, исчезнет в стенах, поглощенный ободранной противной светло-серой штукатуркой, вечно молчащий и забытый.

      Эндрю не хочет забывать.

      Нил спит все больше, все меньше встает с постели. Когда поднимается — начинает кашлять кровью. Эндрю меняет их подоконник на стул рядом с кроватью Джостена, отказываясь уходить даже когда воспитатели приходят переодеть рыжего и помочь ему сходить в туалет. Эндрю знает — время утекает сквозь пальцы. И боится, что вслед за песком минут уйдет и его память, и он забудет, что на том самом подоконнике — их подоконнике — он сидел не один.       Мальчик, прикованный к постели, улыбается, когда видит его, и просит почитать ему, сверкая своими морозными глазами. Эндрю успокаивается — рыжие волосы все еще теплые, а от голубых радужек все еще веет прохладой — ему кажется, это невозможно забыть. Под тихий голос, читающий строчки из книги, Нил засыпает, и продолжает слушать сквозь сон, думая, что ему нравятся лисы. «…Я для тебя только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…»       Он уходит тихо. Утром Эндрю не находит его в комнате и практически сразу определяет, куда Нил ушел. Блондину кажется — мальчик спит. Он лежит на сцене, светит солнце, ветер, дующий из окна, мягко треплет снова отросшие волосы. Глаза закрыты, на губах легкая улыбка. Он, в кои-то веки, полностью умиротворен.

      Нил Джостен умирает во сне.

      Эндрю не забывает. Он очень хорошо помнит рыжую теплоту и голубую прохладу, тихий неуверенный смех и слабые улыбки. Он помнит разрисованный их руками гипс с кривыми рисунками, помнит холод запотевшего стекла, на котором они играли в крестики-нолики, помнит вкус овсяного печенья, которое они ели тайком у сцены, помнит шрамы, пересекающие руки и лицо Нила.       Нил закрыл глаза и больше их не открыл, исчезнув в лучах солнца, которое светило на него в тот день на сцене, и забрав весь свет с собой. Избежать участи слиться с санаторием было невозможно — но Джостен смог. И теперь санаторий заберет Эндрю вместо него.       Раньше все было блеклым и равнодушным, никаким. Теперь стены нависают над ним, ложки и вилки в столовой обжигают злым холодом, даже одеяло, кажется, готово задушить его, спрятав в духоте, сжать так, что от его тела ничего не останется. В груди с каждым днем все сильнее что-то давит и будто рвется наружу, уколы становятся все больнее, а иглы проникают все глубже. Их подоконник теперь неудобен — мальчик не может устроиться на нем, как бы он ни старался.       Эндрю резко открывает глаза — все спят, но здание мрачно скрипит, и ветер хлопает створками окна в какой-то из комнат. Мальчик слезает с кровати и идет на звук, зная, что больше не уснет, как и все ночи до этого. Дверь актового зала издает легкий треск, когда он заходит внутрь — звук тихий и слегка недовольный, но, в отличие от всех остальных в санатории, не злой. Помещение выглядит уютным, не утратившим свое тепло и чувство спокойствия, уже привыкшее утешать. Окно перестает хлопать. Эндрю поднимается на сцену и ложится — рядом с тем местом, где лежал Нил.       Деревянная поверхность на удивление теплая, а ветер из окна приятно-прохладный. Он смотрит в потолок — на нем висят какие-то декорации к спектаклям, и хотя последний проводился около года назад, снять бутафорию так никто и не собрался. Эндрю поворачивает голову в сторону и закрывает глаза. Уют и утешающее умиротворение пробираются под кожу, окутывают его тишиной и спокойствием, позволяя наконец расслабиться. Тело постепенно немеет, и он, кажется, перестает ощущать кончики пальцев — ему одновременно тепло и невообразимо холодно, но это не больно. Мозг медленно заполняется воспоминаниями о жизни в приютах, потом в санатории, о Ниле. Голова тяжелеет, но тяжесть приятная — он засыпает.       Кажется, будто он спит всего лишь минуту, прежде чем солнечный свет падает на его лицо, заставляя морщиться. Солнце не появлялось на побережье со смерти Нила, а воздух кажется неожиданно чистым и пахнет чем-то свежим, приятным — в санатории такого не бывает, ведь здесь все пропитано медикаментами и спиртом. Над ухом отчетливо слышно чье-то дыхание. Грудь больше ничего не сдавливает. Эндрю медленно открывает глаза.

      На него смотрит небо.