Подслушано в Милуоки

Nickelback — Lullaby. White Town, Ben Grosse — Your Woman. Jennifer Lopez, Pitbull — On The Floor. Всё не то. Чонгук беспрерывно мажет пальцем по сенсорной магнитоле уже две минуты. А ждёт Нэнси, наверное, где-то все сорок. На лобовом стекле их новенькой ауди — рваные линии дождевых капель, бесперебойно барабанящих по крыше машины на протяжении целых суток. Май считается наиболее дождливым периодом для Милуоки и для Висконсина в принципе, где пасмурная погода и ливни держатся практически в течение всего года. Это являлось одной из тех потенциальных причин, по которой Чонгук не хотел сюда переезжать. Живописные виды, богатая культурная жизнь, доступное жильё в сравнении с крупными мегаполисами, в число которых входит любимый им Хьюстон, где, вообще-то, со слов его практичной девушки: «ужасный дорожный трафик, высокий уровень преступности, экологические проблемы и, черт возьми, недостаток зеленых зон в некоторых районах», развитая инфраструктура и экономический потенциал — одни из многих, которыми Нэнси всё-таки убедила его это сделать. Чонгук тогда не стал с ней спорить. Ему иногда кажется, что с Нэнси вообще лучше лишний раз не вступать в дискуссии. Он по собственному опыту знает, что в лучшем случае из этой схватки можно выйти, ограничившись подзатыльником от противоположной стороны. В худшем, — хотя, Чонгук уверен, что до такой стадии они ещё не доходили, потому что у одного из них способность идти на компромиссы однозначно развита лучше, — Нэнси просто наденет пояс Шахида и будет ходить в нём по квартире. Пока окончательно не взорвётся и не вооружится игнором на ближайшую неделю. «Я лучше сам взорвусь». И это правда. Правда также в том, что самая основная из основных причин, по которой они перебрались сюда, ознаменовав тем самым двухлетнюю годовщину отношений — «Milwaukee Electric Tool Corporation». Крупная компания по производству профессиональных электроинструментов и оборудования для строительных и ремонтных работ. В своей жизни к двадцати семи годам Чонгук уверен во многих вещах. Как минимум, в том, что уже на протяжении пяти лет с ним находится человек, которого он хотел видеть рядом с собой всю свою жизнь. В чём, а в Нэнси, по которой сходит с ума уже несколько лет, — во всех существующих смыслах, — он был и до сих пор остаётся уверен до настоящего момента. Чонгук не сомневался в ней и тогда, когда она настоятельно рекомендовала после выпуска из Колумбийского университета взять и пересечь почти полторы тысячи километров ради компании, специализирующейся на производстве оборудования для промышленных работ. Грубо говоря. Искусно заверила, что подобное место работы — исключительно надёжный вариант и не обижает зарплатой новоприбывших специалистов. Ещё и с таким престижным образованием. К тому же, городской темп не такой бешеный, как в этом вашем Нью-Йорке, и относительно недалеко от родителей Нэнси, проживающих в Чикаго. Да, она не ошиблась, компания действительно надёжная. Нэнси надёжная тоже. И, — как считает Чонгук, — ответственная. Просто до умопомрачения. Он привык к тому, что последний месяц она постоянно берёт сверхурочные. И её приходится ждать. Иногда, если не двадцать минут, то все шестьдесят. Чонгук видит до боли знакомый бежевый тренч, идеально выглаженную белую футболку под ним, заправленную в такие же классические чёрные брюки без единой складки и, конечно же, очки, которые только добавляют внезапно замаячившей на уже пустой парковке девушке ещё больше имеющейся серьёзности. «Куда ещё больше?». Действительно. Дождь, в свою очередь, и не думал переставать идти. Чонгук думает, что, судя по недовольному выражению лица постепенно приближающейся к машине Нэнси, у неё снова что-то случилось. У девушки в руках, как всегда, огромная кипа бумаг в папке, которую она безжалостно подставляет под резвые струи над головой, придерживая всё то время, пока окончательно не оказывается со стороны соседнего сидения. Да, у Нэнси определённо что-то случилось, ведь она хлопает дверью так, что та буквально создаёт трение, заставляющее боязно покачиваться весь транспорт. У Чонгука от удивления такому её поведению осталось уже ровным счётом ничего. Да, он, безусловно, привык. И, разумеется, к тому, что перманентные задержки на рабочем месте не могут не отражаться на её физическом и эмоциональном состоянии. — Чонгук, клянусь, если Мерали не внесёт правки в проект до конца этого грёбаного дедлайна — я воткну ему ручку в глаз! Да, у Нэнси определённо что-то случилось. Уже в который раз за этот месяц. У неё взъерошенные тёмные волосы и самую малость запыхавшаяся интонация. «Снова спешила», — думает про себя Чонгук. Он знает, что Нэнси не любит его задерживать, даже несмотря на то, что ей сразу дали понять, что это не повод для того, чтобы злиться. И он, конечно же, знает, кто такой Мерали. Индус-эмигрант, с которым она, прямо сказать, воюет уже на протяжение месяца из-за того, что, насколько Чонгук помнит, первый никогда не сдаёт так называемые «тэ-зэ» в срок, и, со слов Нэнси, вообще не воспринимает её всерьёз. «Любой адекватный человек не будет терпеть к себе такое пренебрежение, Чонгук. Но я всё ещё отчаянно пытаюсь найти с ним общий язык, потому что он, видите ли, через три пизды колено родственник моему начальнику, который устроил его к нам на трёхмесячную стажировку». — И тебе привет, малыш. Малыш его как будто бы не слышит. Более того, — даже не смотрит. Чонгук на неё не обижается. Нет, ни в коем случае. Просто он, в отличие от Нэнси, сейчас смотрит на неё нежно, и понимает, что той надо выговориться. Это у них такой практически ежедневный ритуал. Девушка в попыхах дёргает ремень безопасности, которому Чонгук явно не завидует, ведь тот зачастую страдает от чужих постепенно сдающих нервов, поддаваясь на манипуляции только с третьей попытки. После: щелчок, поворот корпусом, и едва озадаченный вид. Чонгук готов. Как всегда. — Терри вчера написал в рабочий чат: «В гробу я видел ваш проект», — Нэнси начинает красноречиво, а напротив, разумеется, знают, кто такой Терри — руководитель отдела маркетинга и рекламы. Да, того самого, где она отвечает за организацию работы, координацию задач и взаимодействие внутри команды. В простонародье — тим-лид. — Знаешь, что самое забавное в этой ситуации? Что это даже не фигура речи, — продолжение, к слову, такое же изысканное. Чонгук наблюдает, как параллельно с рассказом чужие наманикюренные пальцы тянутся к упаковке маккомбо, всё это время мирно покоящейся у коробки передач и, которая, наверняка уже успела остыть. Он знает, что в течение рабочего дня Нэнси может просто элементарно нормально не поесть, поэтому Чонгук, как человек, которого волнует состояние Нэнси больше неё самой, ежедневно об этом заботится, после смены забегая в находящийся по соседству Макдональдс. — Дело в том, что вчера мы ездили к нашему заказчику, — владельцу салона ритуальных услуг, — для которого сейчас готовим монтаж мемориального стенда, — у Чонгука совсем невзначай срабатывает ассоциативный ряд с нынешним настроением Нэнси. — И так получилось, что флешку с проектом случайно уронили в один из его выставочных образцов. Именно поэтому я не увидела в его сообщении никакого хамства. Его там просто быть не может. Заканчивая, она выдыхает и, вызывая шорох крафтовой бумаги, начинает жадно есть свой чизбургер. У Чонгука создаётся впечатление, что она всё ещё не отдышалась. Он знает, что это — явно не всё из того, что хотят сказать. Вернее, просто чувствует, выезжая на главную дорогу и, в отличие от Нэнси, отвечая на озвученное размеренно и спокойно: — Мы с тобой работаем в разных подразделениях, но даже я в курсе, что от тебя стреляется весь отдел, — Нэнси об этом знает тоже, но её, по крайней мере, всё устраивает. Она утыкается взглядом в приборную панель и начинает жевать медленнее, даже не запивая. Чонгук думает, что с этими надутыми от еды щеками она выглядит ещё милее. — Мне кажется, парень просто занят проработкой своих корпоративных травм и работой над выдержкой, которая из-за тебя уже трещит по швам. Он отдаёт себе отчёт в том, что говорит, и прекрасно понимает, что Нэнси это безобидное «из-за тебя» может спровоцировать. Особенно тогда, когда у той нет настроения. Что, собственно, и происходит. — То есть, ты хочешь сказать, что это я его травмировала? Нэнси говорит с набитым ртом и обращается к Чонгуку, слегка повышая голос. Она же, в свою очередь, отдаёт себе отчёт в том, что Чонгук говорит несерьёзно и не обесценивает ту ситуацию, в которой она находится. Последнее, что Нэнси будет делать, когда находится в таком состоянии, — это срываться на Чонгуке, который, её, вообще-то, всегда поддерживает. И Нэнси ему за это очень благодарна. — Критика демотивирует коллектив, а похвала — мобилизует. Попробуй сменить стиль общения, — такой вот будничный совет, от которого у Нэнси сейчас полезут на лоб глаза. — Не: «сколько можно тянуть с проектом?», а: «ваша тщательность и предусмотрительность заслуживают уважения». Глаза на лоб, конечно, не лезут, но то, что она смотрит на него, как на полоумного, Чонгук чувствует с водительского сидения, не поворачивая головы. — Я должна сказать это человеку, который не отвечает на мои звонки? — снова набитый рот и натуральное возмущение в голосе. Чонгука эта её дикция и внезапно пришедшая в голову мысль заставляет поджимать собственные губы, чтобы не выдать себя с потрохами. Но от Нэнси, разумеется, ничего не скроешь. — Чего улыбаешься? — Придумал шутку, — это звучит так, как будто бы не стоит внимания, но Чонгук успешно подогревает чужой интерес и, в конце концов, не выдерживая, выпаливает: — Нэнси, ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии… Электропередач. Это тот самый случай, когда не приходится долго напрягать голову, чтобы понять, что Нэнси так называемая «шутка» совсем не веселит. Они с Чонгуком в плане юмора разные. Настолько, что Нэнси постоянно приходится после очередного рассказанного из Реддита анекдота смотреть на него, как на законченного дегенерата, которого ещё и периодически буквально разрывает от собственных шуток. Именно поэтому она насквозь прожигает улыбающегося во все зубы Чонгука своим каменным выражением ещё где-то несколько секунд. — Два за иронию, юморист. А это смешит ещё сильнее. Чонгук другой реакции и не ожидал. — Не дуйся, Реклама. А Нэнси и не дуется. Не бесится даже тогда, когда её слегка поддевают указательным пальцем за кончик носа, попутно чмокая в воздухе. Она Чонгука, вообще-то, любит. Даже за такие откровенно дебильные шутки. И, в какой-то степени, даже, наверное, всё-таки забавные. Нэнси, активно расправившись с половиной упаковки, приступает к картошке-фри. И, как и было предвещено, продолжает: — Сегодня из окна офиса видела, как он парковался, — Чонгук про себя отмечает, что Нэнси даже о нём столько не говорит, сколько об одном конкретном человеке. Ещё и с такой явной неприязнью. — Со всеми своими правами, которые он пытается передо мной качать, шёл бы он в автошколу, — Чонгука, если честно, это даже начинает забавлять. Он улыбается сам себе уголком губ, мотая головой, пока Нэнси открывает бутылку колы, наконец, переставая есть на сухую. — Искренне не понимаю, как «эйчаровцы» допустили это недоразумение. — Вас ещё не переименовали в «Нэнсиновский апокалипсис»? Да, это точно. Надеяться на то, что у неё изменится выражение лица, когда Чонгук пытается пошутить, — это, как ждать прилёта кометы Галлея. То есть, один раз в семьдесят пять лет. И то не факт. — Мне кажется, у него были «допы» по английскому в начальной школе. Знаешь, что сказал мне этот придурок, когда я написала ему на почту касаемо срыва дедлайна? «Что за мёртвая линия, Нэнси? «Вы желаете мне смерти?», — когда она начала неестественно искажать голос в пародийной манере, меняя тональность на максимально высокую, а мимику на такую же максимально экспрессивную, Чонгук был готов поклясться, что чуть не заржал, как лошадь. Вот это действительно эксклюзивное зрелище. — Как думаешь, это достаточно профессионально? Если он скажет, что благодарен этому Мерали, которого ни разу даже не видел в глаза, за подобные сцены, то Нэнси без зазрения совести задушит его прямо здесь. В этом он уверен также сильно, как в том, что их с Нэнси чувства, проверенные годами и укреплённые неоднократными ссорами, сейчас такие же сильные, как пять лет назад. И он не может не добавить: — Дедлайн будет «dead line», а ты «dead inside». А ещё ему просто необходимо запомнить: да, раз в семьдесят пять лет. И то не факт. — О, я уже глубоко «inside», но пока не «dead». Нэнси, наконец-то, улыбается. Чонгук снова смотрит, и снова нежно. Он на неё попросту по-другому не умеет. — Ты согласилась работать сверхурочно себе в убыток, попросив лишь компенсировать небольшие финансовые издержки, но ты не думала над тем, чтобы сократить объём работы? И, как ни крути, всё ещё за неё переживает. — Мы с командой провели ретро по процессу, как следует всё обсудили, порефлексировали, и пришли к неутешительным выводам, что виной всему — недостаточно прозрачная коммуникация, в том числе с клиентами, и слишком амбициозные сроки, — да, Чонгук, безусловно, прав: от Нэнси шарахается весь этаж, но это не отменяет того факта, что она всё ещё толковый специалист в своей области, которого многие уважают, — иногда, если честно, чисто из-за боязни, — и на которого зачастую пытаются равняться. — Я, как самый настоящий лидер, согласилась, и взяла на себя задачу «заменеджерить», пока мой многоуважаемый иностранный коллега не сказал мне, что проект будет готов только через сраные две недели. — Понимаю, звучит неприятно, — Нэнси на это остаётся только пожать плечами, опрокидывая жидкость в глотку. За столько лет они многому друг у друга научились. Например, Нэнси у Чонгука тому, что многие трудности временны, и всегда нужно верить в лучшее. Она, по секрету, и считает его мудрее. Завидует способности смотреть на многие вещи под позитивным углом, что самой девушке удаётся, к сожалению, не с таким успехом. И, наверное, не удавалось бы вообще, если бы не присутствие в его жизни одного конкретного человека. — Зато всё кристально прозрачно и реалистично. Который, к слову, совершенно неисправим. А Нэнси, тем временем, заканчивает с картошкой, кидая в бардачок стремительно опустевшую упаковку. Магнитола сигнализирует о подключении устройства через блютуз, и Чонгук видит, как Нэнси начинает листать свой плейлист на Спотифай, пока не останавливается на определённой песне. Чонгука её выбор, если честно, не удивляет. Внутри, разве что, только появляется приятный расползающийся по всему телу жар. Maroon 5 — Shoot Love. Тот самый трек, под который они впервые столкнулись друг с другом взглядами. Нэнси смотрит на него сейчас примерно так же. Как в их первую встречу на тусовке в общаге. А у Чонгука снова поджимаются губы. Да, он любит, и его любят тоже. Нэнси смотрит на него почти безотрывно, лишь изредка прерываясь на моргание, и в такт музыке немо озвучивает текст, глядя так, как смотрел на неё Чонгук, когда та только села в машину. Пока не прерывается машинально на пуш-уведомление из рабочего чата, на автомате убавляя музыку и вчитываясь в сообщение. Нэнси рассказала Чонгуку всё, что хотела. Но не Чонгук Нэнси. Он реагирует быстрее, чем та, у которой выхватывают телефон из рук. Нэнси, в моменте пытаясь понять, что происходит, как в замедленной съёмке поднимает на Чонгука голову, убирающего гаджет во внутренний карман пиджака и невинно делающего вид, что ничего не происходит. Нэнси чужим действиям не препятствует, но ждёт объяснений: — Аманда пригласила нас завтра к себе на ужин, — Чонгук объясняет, но напротив, кажется, всё равно до сих пор не понимают и выжидающе смотрят. — Она хочет с тобой познакомиться и предельно ясно дала понять, что меня могут повысить, — старается, конечно, изо всех сил, но Нэнси в ответ просто разводит руками, мол, я-то здесь причём. У Чонгука на это тоже найдётся ответ. — Не смотри на меня так. Когда мы в последний раз куда-то вместе выбирались? На кухню? Аманда — начальница айти-отдела двумя этажами выше, в котором работает Чонгук специалистом по кибербезопасности. И, если верить его словам, очень приятная женщина, с которой они находятся в хороших отношениях. Нэнси, кажется, всё-таки, догадывается, к чему клонят. — Я могу съездить с тобой, если для тебя это важно, — а Чонгуку важно. Как никогда. — но с одним условием: посиделки будут не больше полутора часов. О, как. — Не поцеловала меня ты, а ставишь условия? — Чонгук скрещивает руки на груди и смотрит почти исподлобья. В этой битве он однозначно выйдет победителем. — Не очень справедливо, не находишь? Нэнси объяснять не нужно. В подобные моменты она становится поразительно догадливой. Используя собственное кресло в качестве опоры под ладонь, с помощью которой она разворачивается к Чонгуку всем своим телом, дополнительно встав на колено, начинает тянуться к чужому лицу, бесшумно выдыхая теплом в губы напротив, и прикасается почти невесомо, но всё равно ощутимо, мягко проводя языком по контурам и чувствуя, как Чонгук тоже робко касается рукой женской талии, параллельно притормаживая, и, слегка надавливая, притягивает ближе. У Нэнси вторая ладонь на шее, которую она неторопливо поглаживает, лаская. Затем совершенно нехотя отстраняется и шепчет. Тоже в губы: — Извини. Чонгук усмехается и как-то самодовольно отвечает. Тоже шёпотом: — Извиню, если произведёшь на неё хорошее впечатление. — Я всегда произвожу хорошее впечатление. Нэнси улыбается. А Чонгук в ней даже не сомневается.

нэкст дэй

Аманда оказалась одинокой миловидной женщиной за пятьдесят. Нэнси, почему-то, представляла её себе именно так. У неё не было ни мужа, ни детей, так что их должно было быть только трое. Нэнси, со всей своей галантностью и природным, со слов Чонгука, обаянием, поприветствовавшая и пожелавшая доброго вечера уважаемой «Мисс Дэвис», поначалу, действительно произвела на директора своего «айтишника» неимоверно хорошее впечатление. Даже радушно одарила приветственными объятиями. Здесь, если честно, приятно удивился даже сам Чонгук, продемонстрировав это собственной мимикой и двумя пальцами вверх в тот момент, пока они оба, — Нэнси в своём излюбленном сиреневом платье, а Чонгук в костюме-двойке, — шли на кухню, послушно следуя за Амандой. Что уж тут говорить, если сама руководительница, которая, уже со слов девушки, выглядит, как дорогое выдержанное вино, с массивными золотыми серьгами, алой помадой, небесно-голубым платьем и благородным блондом на короткую стрижку, — и это на самом деле было искренне, — восторженно заявила, что Нэнси у Чонгука, вообще-то, такая хорошенькая, и вообще, почему ты не познакомил нас раньше. На что тот лишь беззлобно ухмыльнулся, самоуверенно ответив: «Не хотел хвастаться». Первые полчаса они мило болтали за выпивкой и закусками, а Нэнси, сначала зарёкшаяся периодически смотреть на время, вообще забыла о его существовании. Они с Амандой, похоже, по-настоящему поладили. Она смеялась над её своевременными и уместными шутками, а Чонгук, что самое важное, был действительно всем доволен, изредка придерживая Нэнси за талию, одобрительно поглаживая. Примерно через сорок минут женщина оповестила гостей о подаче основного блюда этого вечера — каждому по большому сочному стейку. Нэнси, которая, если честно, самую малость оголодала на нарезанном тонким слоем пармезане и выложенной полукругом на менажнице салями, одна из первых воодушевлённо приняла из рук хозяйки поданную тарелку. Если спросить у Чонгука, как у человека, который живёт вместе с Нэнси уже третий год, насколько та придирчивая, — от еды, выбора авто, количества квадратных метров в квартире и, чёрт возьми, до нижнего белья, — он бы ответил, что абстрактная процентная шкала с максимальной отметкой в сто будет с треском пробита до всех ста восьмидесяти. А Нэнси бы в противовес ответила, что она, конечно же, совершенно не такая. Однако, отрицать тот факт, что тот самый стейк, который она начала резать с небывалым энтузиазмом ровно после того, как тот перед ней оказался, был абсолютно непрожаренным, — являлось бы неимоверной глупостью. Нэнси суетится с ножом и вилкой точно где-то с минуту, пока Чонгук, у которого ситуация обстояла чуть лучше, ведь его стейк худо-бедно дотягивал хотя бы до «rare» прожарки, не замечает чужое внешнее замешательство, понимая практически моментально, в чём дело. Воспользовавшись отсутствием Аманды, которая под предлогом: «Милые, у меня есть чудесное красное полусладкое девяносто восьмого года из самой Тосканы» отлучилась в свой винный погреб, Чонгук обращается к ней с чуть ли не умоляющим тоном: — Нэнс, я прошу… Можно было даже не пытаться. — Сколько она держала на гриле этот полусырой кусок мяса? Секунду? Две? — становится сразу понятно: это сейчас не подкупить даже самыми жалостливыми просьбами. Нэнси на эмоциях колышет ножом воздух, специально переключившись на шёпот. Ей также, как и Чонгуку, хочется обидеть эту милую женщину в самую последнюю очередь. — Я могу прямо сейчас реанимировать корову, Чонгук, но ни за что не стану это есть! Достаточно доходчиво для того, чтобы ей ответили уже с раздражением: — Ты издеваешься? — с девушки берут пример и отвечают на аналогичной громкости. Только, наверное, на чуть более повышенных тонах. — И что ты предлагаешь? — Сказать, что я веган? — и во взгляде вопрос: «насколько это вообще эффективно?». — Она видела, что ты посмотрела на этот стейк, как Гай Фиери на тарелку горячих крылышек, — чёрт, да, Чонгук прав. Нэнси выдала себя с потрохами ещё в самые первые секунды. — Придумай что-то более убедительное. Если объективно, то времени на раздумья не так уж и много, так как Аманда может вернуться в абсолютно любой момент, поэтому Нэнси буквально сразу же принимает решение действовать быстро. Она последовательно осматривает внушительных размеров кухню и невольно ловит глазами такое же массивное открытое окно, расположенное в конце длинного обеденного стола. Да, действовать нужно быстро. Когда, а сегодня ей точно не занимать способности настолько незамедлительно принимать решения. Она слегка брезгливо обхватывает пальцами маслянистый кусок мяса, с которого тут же начинает капать жир, изящно стряхивает всё тем же ножом скатывающийся на тарелку сок, и совершает идеальный бросок прямо в центр оконной рамы. Нэнси к своим двадцати семи годам тоже уверена во многих вещах. Например, до сегодняшнего дня она была уверена, что момент пиздеца — это неподготовленные в срок трудовые задачи и отчётливая предвзятость со стороны руководства и её до ужаса своенравного коллеги. Пока не поняла, что это было самое чистое и прозрачное, мать его, окно, которое она когда-либо видела в своей жизни. Вернее, оно было таким до тех пор, пока кусок её сырого мяса со стуком не влепился в него и не начал медленно сползать вниз, оставляя за собой яркий след из кровавого сока. А ещё момент пиздеца — это Чонгук, у которого ладонь примыкает к открытому, — скорее всего, в немом крике, — рту, и ошарашенно пялящемуся сначала на это грёбаное окно, а потом и на саму Нэнси. Которую, кажется, парализовало. Или она не дышит. А, может, всё сразу. Достаточно убедительно? Аманда примчалась на странный звук практически сразу же, прытко стуча шпильками каблуков по паркету и, вылетев из-за стены с обещанной бутылкой вина, в конце концов, просто застыла на месте. Её взору предстал лежащий на испачканном подоконнике стейк, жирный грязно-красный развод на ранее безупречно чистом окне, и пустая тарелка девушки, которую, на удивление, чужое появление отрезвляет также быстро, как и то, что шокированность Чонгука плавно сменяется на ярко-выраженную эмоцию демонического гнева. В глазах которого отчётливо бегущей строкой высвечивается: «Твои действия? Гениальная, блять, женщина». Нэнси никогда не врёт. Она не соврёт даже в том случае, если скажет, что не знает, что сейчас делать, и, тем более, говорить. По её ощущениям, они молчат где-то минуту. На самом же деле, проходит всего три или четыре секунды, за которые она, тщетно пытающаяся найти поддержку в глазах любимого человека, получает только стыд, презрение, и неприятно жгучее чувство осознанности. Конечно, это можно трактовать по-другому: если поддержка — это тот случай, когда на тебя смотрят, как на невменяемую идиотку, то Нэнси в этом явно нет равных. Единственное, что она смогла придумать, пока трясущимися руками вытирала дырявой от нервов салфеткой пятно и отряхивала пыль со стейка: попутно болтать несвязную чушь про то, какая она растяпа, из-за чего кусок, собственно, якобы, и выскользнул, ещё и просить подтвердить это Чонгука, у которого выражение лица не меняется весь оставшийся вечер при взгляде на Нэнси, и, что ей, безусловно, невероятно жаль, что так вообще получилось. Только, как на невменяемую на неё уже смотрел не только Чонгук, но и сама Аманда, которая, благослови её Господи, не сказала ей ни слова о том, что вообще произошло. Конечно, она отдаёт себе отчёт в том, что никто не купится на такую историю, поэтому знает, что нужно сделать дальше: робко сесть обратно на место и начать есть свой отвратительный, холодный, кровавый, сырой стейк и ничего больше не говорить. А единственное, что сказал ей Чонгук после случившегося инцидента — это три посредственных, но таких до безумия больно режущих: «Я в порядке». Это так Нэнси благодарна ему за ту поддержку, которую получает от него безвозмездно и чуть ли не ежесекундно? Да, ещё одно решение, которое она принимает, пока они едут домой, и Нэнси всерьёз задумывается о том, чтобы незаметно остаться у мисс Дэвис и переночевать, чёрт возьми, в этом её винном погребе, потому что просто не знает, как после случившегося находиться с Чонгуком в одной квартире, — это больше не открывать рот. Потому что кажется, что сегодня она запорола ему абсолютно всё. От возможности повышения до восприятия Нэнси, как взрослого и умеющего адекватно мыслить человека, у которого, видимо, сформировано превратное понимание значения словосочетания: «хорошее впечатление». Да, она молчит, когда ночью пытается со спины осторожно притянуть Чонгука к себе, который никак не отвечает на чужие манипуляции. Молчит даже тогда, когда на следующее утро они в натурально гробовой тишине едут на работу, и Нэнси боится пошевелиться, а после Чонгук на парковке бросает ей сухое: «До вечера». И, в конце концов, хочет заговорить тогда, когда сидит за рабочим столом, нервно сжимая в потной ладони телефон, на экране которого виднеется жалкое и до сих пор не отправленное: «Поговорим?» в диалоговом окне с неким «My Soul». И, чего она точно не ожидает, так это того, что, пока ломается, как провинившаяся маленькая хулиганка, Чонгук её опередит, спровоцировав тем самым целый гусиный табун каким-то обычным звуком уведомления. My Soul: «Хорошие новости». My Soul: «Меня повысили». Первое, что Нэнси делает, когда перечитывает сообщение где-то в пятый раз — это звучно выдыхает. И ей, если честно, всё ещё кажется, что увиденное просто мерещится. Первое, о чём она думает: начальница Чонгука действительно святая женщина. Хотя, если так посудить, то он, в отличие от Нэнси, как раз-таки ни в чём перед ней не провинился. Она не успевает опомниться, как прилетает следующее: My Soul: «Вторая хорошая новость». My Soul: «Аманда и я хорошенько посмеялись над тем, какая ты идиотка». My Soul: «Надеюсь, ты понимаешь, что этот феерический пиздец никогда не забудется». My Soul: «Люблю тебя, дуру». My Soul: :) Нэнси знает. Нэнси понимает. И любит тоже. Да, Чонгук определённо научил её многим вещам. Например, что: все трудности временны, и на всё стоит смотреть под позитивным углом.