После пепла

Он не помнил, кто предложил это место для пресс-конференции. Наверное, кто-то из пиар-отдела, кто считал, что светлые стены и стеклянные панели придают прозрачности и доверия. На деле всё это напоминало больничную стерильность: слишком чисто, слишком ровно, слишком выставлено напоказ. Здесь нельзя было спрятаться — ни от камер, ни от чужих глаз, ни от себя самого. Он сидел за столом с прямой спиной, руки сцеплены на коленях. Справа — пресс-секретарь, слева — заместитель. Перед ним — сотни глаз, отражённых в линзах камер, в вспышках, в бликах микрофонов. Он говорил уже минут сорок, спокойно, выверенно, без лишних эмоций. Официальный тон, знакомые блоки речи, чёткие формулировки. Его голос был ровным, как линия кардиограммы у умеренного пациента. Всё под контролем. Всё отрепетировано до автоматизма. Даниэль где-то в зале. Он не видел её, но чувствовал. Её присутствие всегда было не шумным, но ощутимым — как легкий сквозняк перед бурей. Сегодня она молчала. Просто слушала. Может быть, ждала. Он не знал, чего она ждёт. Может быть, того же, чего ждал он сам, только не признавался себе в этом. Когда один из молодых репортёров поднял руку, он на секунду отвлёкся. Парень был слишком уверенным, с наигранной улыбкой и жаждой громких заголовков. Дженсен уже знал, что вопрос будет неудобным, ещё до того, как тот начал говорить. — Агент Эклс, — голос был почти вежливым, даже тёплым, — вы упомянули, что ваше подразделение работает с делами десятилетней давности. Как вы относитесь к выходу на свободу Джареда П., человека, которого вы лично задержали? Зал не замер — он остался в том же шуме и дыхании. Но в голове у Дженсена всё будто остановилось. На долю секунды. Незаметную. Мизинец правой руки чуть дрогнул, в глазах что-то изменилось, исчезло отражение, осталась пустота. Он не показал этого лицом. Лишь внутри что-то вывернулось, как будто старое стекло лопнуло под давлением. Он не сразу ответил. Сделал паузу. Взял воздух, будто нырнул. А потом проговорил: — Мы не комментируем освобождение бывших заключённых, если это не связано с активными делами. Освобождение Джареда П. прошло в рамках закона. У ведомства нет оснований для дальнейших заявлений. Он сказал это чётко, без колебаний. Запомнил текст. Сказал, как должен был. Он даже не взглянул на репортёра. Просто продолжил. Остальные вопросы звучали фоном, как в водоёме подо льдом — отдалённо, глухо, не про него. Он не слышал, как закончилась пресс-конференция. Не запомнил, кто хлопал. Кто улыбался. Кто хотел взять ещё комментарий. Он встал и вышел первым. Коридор был узкий, свет — блеклым. Воздух будто стал плотнее, как будто не хотел его отпускать. За спиной послышались шаги — Крис догнал его у лифта. — Ты в порядке? — тихо, почти неуверенно. Он кивнул. Просто и чётко, не поднимая взгляда. — Да. Просто устал. Это была правда. Но только малая её часть. Он не сказал, что с утра не чувствовал вкуса еды. Что не мог заснуть прошлой ночью, потому что перед глазами стояло нечто — не лицо, не голос, а ощущение. То ощущение, от которого невозможно спрятаться, потому что оно живёт внутри. Когда двери лифта закрылись, он опёрся на стенку и закрыл глаза. Он слышал своё имя, слышал вопрос, слышал, как камера щёлкнула в тот самый момент, когда на полсекунды сердце ударило не туда. Он не знал, что чувствует. Радость? Нет. Тревогу? Возможно. Вину? Безусловно. Но самое страшное — он чувствовал, что всё ещё чувствует. Несмотря на десять лет. Несмотря на то, что должен был давно отпустить.