Доводы рассудка

Далеко бежит река

так спокойна и легка

Не поймать и не понять

отражений волн от глади

      Арья влюблялась долго – так долго, что в какой-то момент перестала это замечать, но когда она поняла, что чувствует, бежать было некуда.       Сначала она упрямо не хотела признавать, что после его отъезда стало одиноко. Арья не ожидала этого чувства, и оттого оно казалось вдвойне странным. Ее утешало общество Фирнена, да и новые обязанности очень отвлекали от пустых переживаний, но порой, словно гром среди ясного неба – на прогулке, в разговоре, за обедом – тоска накрывала ее, и она думала: как там дела? что ты делаешь, о чем думаешь? Эти мысли доводили Арью до глухого раздражения, но она просто надеялась, что со временем все пройдет – как проходит болезнь или дождь. Поэтому она тем более не признала бы, что рада была получить первую весточку оттуда – сложенное в виде птички, письмо опустилось у ее окна однажды утром (шесть месяцев и двенадцать дней спустя отплытия), и так началась их долгая невесомая переписка.       Письма отправлялись и приходили примерно раз в месяц. Широким росчерком: Ваше величество, и ниже, чуть мельче: или можно просто королева Арья? как мне тебя называть? Она жадно вчитывалась в каждое слово, пытаясь в черных чернилах разглядеть новый яркий мир по ту сторону моря. Здесь все спокойно, Фирнен подрос и скучает без Сапфиры – а ты как? Арья радовалась этой тоненькой ниточке, протянувшейся от него до нее, и, может быть потому, что нужных деталей в письмах было так мало, а может, еще почему-то, она с каким-то странным, нарастающим интересом ждала их встречи. Да, ей хочется взглянуть на новый дом Всадников, и, кроме того, было бы здорово увидеть старого друга… они ведь были друзьями, а скучать по друзьям нормально. И она, конечно, приехала (четыре года, три месяца и неделю спустя отплытия).       Он еще мальчик, он забудет тебя раньше, чем опадет листва в садах Тиалдари. Но пока не забыл. Четыре года – долго или нет для человека? А для эльфа? А для Всадника? Когда Арья сошла с корабля на землю Острова, она услышала лес, волны и его голос, смеющийся и выкрикивающий что-то – что же это было? – и впервые за долгих четыре года не подумала о том, уместно ли засмеяться в ответ.        И так каждые несколько лет она сопровождала молодых Всадников – а Остров стремительно менялся. Уже с самого начала все здесь было прекрасно, волшебно: белокаменные башни у обрывов скал, в глубине города – сосны и кипарисы, строгий мрамор и хитросплетение домов-деревьев; было ясно, что Остров строился на века – но что радовало ее особенно, так это жизнь, забившая на новой земле ключом. Многие приезжали сюда, желая стать частью новой истории Всадников, да так и оставались – строили дома, открывали лавки, заводили семьи. Семья, вот на что это похоже, как то сказала она, вот, что ты построил – в небе над ними пролетала стая молодых драконов, и их гул слился с радостными воплями со стороны ристалища – а он ничего не сказал, лишь улыбнулся ей… неужели с сожалением? Ведь я могла бы помогать, глухо твердила она себе у зеркала, когда шелест листьев Дю Вельденвардена начинал до боли напоминать шепот волн. Ты и так помогаешь, говорило отражение. Да, но я могла бы помогать там – ну так брось все и езжай, сухо отвечала королева в зеркале.       Королева – дочь, королева – мать… До чего странное отражение. Похожее и совсем другое. Порой, в самые темные ночи Арья по кругу задавалась одними и теми же вопросами: почему она приняла корону? Чего ради? Она же просто убегает, притворяется, прячется… И так словно из одной войны в другую – из грома мечей в шорох интриг; но она выстояла там, а значит, справится и здесь. Ей давно не страшен бой и погибель, Арья привыкла к войне, она – ее дочь, она знает, что от нее ожидать, она почти понятная, почти родная, но вот мир – он будто погибший много лет назад отец. Она едва его помнила, а то, что знала о нем, знала от других. Другое дело мама-       Мама, думала она, мама. Что бы ты сказала обо всем этом? Где-то глубоко Арья верила, что совершила правильный выбор. Я достойна нести это бремя. Я отвоюю свой мир. И может быть, снова смогу смеяться и петь, не замирая на полуслове.       Со временем она начала зарываться в государственные дела все глубже – конечно, из-за своего долга перед народом, и, может быть, отчасти из-за непонятного давящего чувства где-то между горлом и грудью, так сбивавшем ее. Оно было радостым и пугающим; будто она хранила сокровище, о котором никому не было известно. Что это? Это пройдет?       А потом, двадцать три года спустя, когда он впервые покинул Остров и приехал в Эллесмеру, они встретились и – она поняла. Как будто тысяча колец головоломки наконец сложились в одно. Ваше величество, тепло улыбнулся он – где-то в горле сжало, и королева едва заметно нахмурилась. Она поняла, и это было ужасно.       Как это могло произойти? Разве так вообще бывает? Это глупости, и выдумки, и просто вообще как-то бестолково, и наверное ей совсем уж скучно и одиноко раз уж такое в голову лезет... чем бы это чувство ни было, оно не могло возникнуть вот так, просто (но ведь это и не было просто, тихо возразил кто-то внутри), его нужно растить, долго, чем дольше – тем лучше, тем надежнее, нельзя, невозможно умной женщине поступать, думать, чувствовать – вот так. А ведь он сильно младше, и это еще хуже, и он наверняка встретит еще кого то, и – здесь сердце почему-то упало – наверняка забудет тебя.       Она помнила, как настал день отъезда. Весь вечер она пробыла в библиотеке, работая, но на деле – прячась, и, когда наконец вышла оттуда, вдруг столкнулась с ним у садов Тиалдари.       Кажется, он что-то говорил? И кажется, она что-то ответила? Зачем, зачем она не промолчала?       Ты забудешь меня… И после этого будто бы ничего не изменилось. Годы текли один за другим, как спокойные воды Эдды. Приезжая на Остров (все реже и реже), она замечала, что как-то бессознательно наблюдает за его взглядом, гадая – что же она наделала? На публике он держался благородно и уверенно, равный, наверное, самому Враилю, а с ней он был отстраненно приветлив – как это бывает с хорошими знакомыми. Она привыкла читать его как открытую книгу, вся любовь, страх, надежда и боль – вот, на первой странице, листай – не хочу, – а что было делать с этой учтивой сдержанностью, возникавшей между ними каждый раз, когда они оставались наедине, ей было непонятно. Но мы же знали друг друга, знали, как только самые близкие могут знать. Значит, забыли. И хорошо.       – Останься со мной? – спросил он в тот вечер у садов, полушутя-полусерьезно, как бы говоря: помнишь нашу старую игру? Когда я тебя люблю, а ты меня – нет?       Она замерла, словно перед ударом, внутри все звенело и срочно, срочно нужно было брать себя в руки – но как? Чудовищных усилий ей стоило вскинуть подбородок, отступить и сказать – с таким холодом, что ей самой стало больно:       – Я не думаю, что это было бы уместным.       Он, словно после удара, тоже замер, отступил, и сказал – спокойно, почти без горечи:        – Прошу простить меня, госпожа королева. Я не подумал. – и улетел, и больше не прилетал.       Забудешь раньше, чем обещаешь... Она сделала, что должна была. Так будет лучше для всех, а потому никакой вины чувствовать не нужно. А на него разве можно злиться – злиться? – только потому, что он хочет сохранить дружбу, которая, в самом деле, никогда не должна была перерасти в что-то другое?       Арья упорно убеждала себя, что этот выбор – тоже правильный. Но отчего же тогда ночи стали длиннее, а дни – горше?       (И даже если бы она рискнула – ничего бы не вышло. Кому понравилось бы видеться раз в два года, вечно балансировать на грани долга и желания, и бесконечно учиться, и опять подпускать кого-то так близко, и терпеть, и ждать, и уступать – ты просто ищешь оправдания, как-то сказал ей Фирнен, и, наверное, так оно и было, только Арья и этого бы ни за что не признала.)       А внутри все давило, не отпускало: что-то твердое, как камень, и стремительное, как ласточка, и невесомое, как пух, и сильное, как море; иногда ей казалось, что, останься она наедине со всем этим, то расплачется как девчонка… Может, она его ненавидела?       Может, поэтому она решила свести их переписку исключительно до деловых вопросов? Нечего притворяться, будто все нормально. Будто эта вежливая дружба всех устраивает. Два года, два года она нарочно не отвечала на его письма (украдкой перечитывая их по несколько раз в неделю) – и ни слова упрека, ни ноты раздражения: представляю, как вы, должно быть, заняты; здесь выпал первый снег в этом году; вот наши лилии – зацвели наконец! Арья беспокойно крутила в руках лилово-белый цветок, думая о том, почему она так поступает – потом смотрела на темные сосны за окном, на тиару, лежащую у зеркала – и откладывала письмо подальше.       Еще через полгода письма перестали приходить.       Вот она, славная эльфийская мудрость. Арья знала, знала, что так будет – короткая, яркая вспышка чувств мальчишки, гаснущих скорее, чем спичка, но она не ожидала, что этот огонь заденет и ее. Гордость вставала ей комом в горле – как это глупо, как же это глупо! Она отталкивала мальчишку от себя, только кто бы ее вовремя оттолкнул от… мальчишки? Мужчины? Останься со мной, говорил он. А если б осталась? Что тогда? Оказалась бы еще большей дурой, вот что.       Наконец она устало вздохнула и прикрыла глаза. Закат догорал над лесом; вместе с сумерками пришел холод ранней осени. Тихо всходили звезды и пели сверчки. Покой ночи иногда прерывал дальний драконий гул – наверное, молодым Всадникам не спится. Арья разорвала начатое письмо (здравствуй-прости-люб-) и вышла из комнаты, потирая виски – все это, конечно, было жалкой идеей – и во всем королевстве никто не мог бы угадать, что через четверть часа перед садами Тиалдари приземлится синий дракон и его Всадник.