I Bet That You Look Good on the Dancefloor

— Ты охренела?! — без всякого вступления раздалось в трубке так громко, что Шопен вздрогнула и тут же прижала телефон ближе к уху, сбавляя при этом звук. — Ты… Бог ты мой, да это уму не постижимо! — Эжени, тише! — прошептала Фридерика, машинально покосившись на водителя. Тот смотрел строго на дорогу, не обращая никакого внимания ни на Шопен, ни на разрывающийся от возгласов Делакруа динамик. — Пожалуйста, умоляю, будь потише. — Потише?! — возмущенно прошипела Эжени. — Хочешь сказать, что пока я сижу тут в провинции, жую мамину утку и слушаю, как мой дед в третий раз рассказывает одну и ту же историю про Рождество девяносто восьмого года, ты едешь ночью к своему профессору и просишь меня быть потише?! — Он не мой профессор. Он отстранил меня от своих занятий. — автоматически поправила Фридерика и тут же зажмурилась. — Черт. Это прозвучало еще хуже. Это ужасно, Эжени, все это просто ужасно, я вообще не понимаю, что делаю и… — Какое на тебе белье? — резко прервала Делакруа. — Что? — Фридерика оторопела. — Я очень надеюсь, что не хлопковые трусики с Хеллоу Китти, потому что… Шопен не дала подруге закончить мысль и зло зашептала в трубку: — Ты издеваешься?! — Ты же не думаешь, что он тебя на чай с имбирным печеньем позвал? — Эжени звучала возмущенно. — Фрид, моя милая, уточняю: мужчины не присылают за студентками водителя в канун Рождества ради чая. Даже самые интеллигентные. — Господи, Делакруа, — Фридерика понизила голос, — он был на приеме. Он устал. Он предложил приехать. — О, он устал, — протянула Эжени. — Бедняжка. Ну ничего. Ты, я уверена, сможешь помочь ему расслабиться. — Прекрати! Я не знаю, чего он хочет. — Зато я знаю, — уверенно сказала Делакруа. — И ты тоже знаешь. Просто боишься сказать это вслух. — Ты невыносима! — Белое, да? — тон подруги сменился на драматически-заговорщицкий. — С тем миленьким бантиком? Пока Эжени продолжала дразнить, Фридерика неожиданно ясно вспомнила, как после душа не стала торопиться одеваться, как на ее коже таял ванильный крем-баттер с таким “съедобным”, сладким запахом. — Я правда в панике, Эжени. Не понимаю, зачем я ему позвонила, когда нужно было просто выключить телефон и лечь спать. Мне страшно и я безумно злюсь на себя. На линии повисла пауза. Шопен вспомнила, как перед выходом, прежде, чем одеться, она задержалась у зеркала в одном нижнем белье. Фридерика замерла, разглядывая отражение так, будто впервые видела собственное тело, или будто пыталась взглянуть на саму себя чужими глазами. Когда она была помладше, чужие слова о ее 'болезненной' худобе липли к коже, и она долго не могла избавиться от желания исчезнуть из-под чужих внимательных глаз. Но сейчас? Фридерика будто впервые увидела как то, что что раньше казалось подростковой угловатостью, растворилось, уступив место плавной, женственной мягкости. Красивые и чувственные изгибы, то, как кружево изящной полоской прилегало к бедрам. Вдруг стало совершенно очевидно: она смотрит на себя так, потому что ей важно, какой он ее увидит. Фридерика поняла с пугающей ясностью — если до этого дойдет, она хотела бы быть для него красивой. Хотела, чтобы он захотел ее. Она моргнула. Шопен вдруг обреченно вздохнула, сдаваясь. — Да, оно. С чертовым бантиком. Довольна? — Более чем, — с удовлетворением сказала Делакруа. — Я знала. Я всегда знаю. Значит, ты все-таки не настолько безнадежна, как хочешь казаться. Шопен цокнула, не найдясь с ответом. — Фрид, я стараюсь быть деликатной. Насколько это вообще возможно. — Это катастрофа, — отчаянно произнесла Шопен. — Мне кажется, что я делаю что-то кошмарно неправильное, понимаешь? — Солнце, — голос Эжени вдруг стал мягче, но лукавство в нем никуда не делось, — если бы ты правда не знала, что делаешь, ты бы сейчас была в пижаме с оленями. В своей кровати. Вдруг катастрофа окажется приятной? — А если он передумает? — вдруг выпалила Фридерика. — Если я приеду, а он посмотрит на меня и вдруг поймет, что все это ошибка? Я сейчас даже не о… — Шопен пересекла себя на полуслове и бросила быстрый взгляд в сторону водителя. Она, кажется, и вовсе забыла о его существовании. — Я говорю о всей ситуации в целом. — Ты почему всегда выбираешь самый унизительный сценарий? — Потому что он сейчас кажется самым правдоподобным. — Тогда ты развернешься и уедешь. Это будет неприятно, но не смертельно. — ответила Делакруа. — Но если честно, Фрид, то он взрослый мужчина, и я очень сомневаюсь, что он вдруг решит, что передумал. Шопен замолкла, уставившись стеклянным взглядом куда-то перед собой. — Дорогая, ты не делаешь ничего преступного. Пока что. — И не собираюсь, — насупилась Фридерика. — Ну да, разумеется, мадмуазель благоразумие, — Эжени фыркнула. — Ты уже взрослая девочка, я тебе доверяю. Просто помни: если станет некомфортно, ты никому ничего не должна. По ту сторону линии кто-то настойчиво звал Эжени к столу. — Все, мне пора. Дед снова начал про девяносто восьмой, и если я сейчас не вмешаюсь, он дойдет до девяносто девятого. — чуть погодя она добавила уже веселее: — Если он действительно предложит чай, я сильно огорчусь. Напиши мне, когда доберешься. Фридерика улыбнулась неугомонному энтузиазму подруги: — Напишу. Экран погас, и следующие минут пятнадцать Фридерика провела, уставившись в окно с ворошившемся в груди чувством тревоги. Но когда машина остановилась у здания с мансардной крышей с изящными oeil-de-boeuf, дверца открылась, Ференц подал Фридерике руку, помог выбраться и, не раздумывая, притянул к себе. Лист обнял ее на мгновение, и Шопен вдруг поняла — именно ради этого она вышла из дома в канун Рождества, именно поэтому когда-то решилась уехать из Польши, поэтому поступила в парижскую консерваторию, и все ее выборы до этого момента вели ее именно сюда, к этому порогу и этому человеку.

***

Фридерика остановилась перед стеной, где в черной деревянной раме висела аккуратно оформленная страница из партитуры Равеля с пометками на полях. — Это оригинал? — удивленно спросила Шопен, наклоняясь чуть ближе. Лист выглянул из кухни с бутылкой вина и штопором в руках. Рукава его белой рубашки были закатаны до локтей. Ференц выглядел немного уставшим после долгого вечера, но взгляд выдавал в себе живой блеск. — Нет, — ответил он, улыбнувшись. — Копия начала двадцатого века. Подлинник эпохи с пометками студента Равеля. Фридерика кивнула, присматриваясь. Апартаменты Листа — парижский шик шестого округа, расположенные между улочками Сен-Жермен-де-Пре. Полы из темного дуба, высокие окна с живописным видом на крыши домов, кованный балкончик, потолки с лепниной. Мягкий свет от торшера в просторной гостиной освещал высокие стеллажи, плотно уставленные книгами. Философские труды соседствовали с томами богословия и поэзии, старинные издания Данте и Гёте стояли рядом с партитурами. Взгляд Шопен то и дело цеплялся за разные предметы — старинного вида рояль в углу комнаты, пожелтевшие со временем рукописи в рамках на стенах и факсимиле, от которых глаза лезли на лоб, картины, и, кажется, в одной из рамок в прихожей она даже увидела настоящий экслибрис Альфреда Корто с тонким гравированным узором. — У тебя гостиную трудно назвать обычной, — заметила Фридерика, входя в кухню. — Соревнуешься с Лувром? — Вряд ли, — усмехнулся Ференц, вынимая пробку с мягким хлопком. — В отличие от Лувра, я пытаюсь произвести впечатление только на одного человека за вечер. — Тебе это удается, — Шопен подошла ближе к нему. — Помочь? — Если хочешь, — Лист открыл холодильник, вынул оттуда коробочку с клубникой и передал ей. — Промой и оставь подсохнуть. К вину выбор невелик, а все, что сложнее, я сегодня не осилю. Фридерика наполнила чистую миску водой, осторожно высыпала в нее ягоды. Вода из-под крана холодила пальцы и немного отрезвляла, но взгляд Фридерики сам собой снова возвращался к Листу. Шопен поймала себя на мысли, что все происходящее кажется неправдоподобно бытовым. Ференц стоял к ней полубоком, разливая вино медленно, задумчиво. Он аккуратно поставил бутылку на мраморную столешницу. Лист казался теперь каким-то другим, с закатанными рукавами, усталой линией плеч, легкой тенью синевы под глазами и движениями немного ленивыми, расслабленными. Ференц выглядел уставшим, но, странным образом, красивым в этой усталости. — Ты рано ушел с приема? — вкрадчиво поинтересовалась Фридерика, не поднимая на него взгляда. Лист усмехнулся: — По меркам подобных вечеров? Почти сразу. — Там… не слишком расстроились, что ты ушел? Ференц, убирая бутылку в холодильник, на секунду задержал руку на дверце. — Там всегда расстраиваются, — спокойно ответил он. — Это часть сценария. — Я боялась, что помешала, — сказала Шопен после короткой паузы, аккуратно сливая воду. — Ты ведь был занят. — Глупости. — отрезал Лист. Он открыл нижний ящик, достал салфетки и протянул ей. — Ты дала мне повод уйти. — Знаешь, мне очень неудобно. — тихо призналась Фридерика, перекладывая ягоды на бумажное полотенце. — Просто я правда не думала, что ты согласишься. Ференц остановился прямо за ее спиной и протянул руку над ее плечом, чтобы достать из верхнего шкафчика небольшую тарелку. Фридерика ясно ощутила его присутствие рядом с собой — внезапное тепло, слабый запах табака и парфюма — и вдруг невольно затаила дыхание. — Не думала? — Ференц наклонился, аккуратно ставя тарелку ближе к ней. — Нет, — честно сказала Шопен. — Я была уверена, что ты вежливо откажешь или сделаешь вид, что не видел звонка. — Кажется, мы уже выяснили, что «делать вид» – не моя сильная сторона. — Лист закрыл дверцу шкафчика над головой Шопен. — В частности, когда речь идет о тебе. Когда она не ответила, Ференц посмотрел на нее сверху вниз, теперь уже внимательнее, чем прежде. — Фридерика, я ушел, потому что хотел видеть тебя. И сейчас хочу. — Ты ведь тогда говорил, что это неправильно. Шопен медленно выдохнула, когда он отошел к островной столешнице, дав ей пространство. Она развернулась к нему. — Я и сейчас так считаю. — Лист взял бокал с мраморной поверхности и сделал маленький глоток. — В прошлый раз ты говорил, что нам пора прощаться, — заметила Фридерика робко, но с пробирающимся в голос скепсисом. Лист невозмутимо кивнул. — Говорил. — Причем довольно убедительно. — Я говорил правильные вещи, — согласился он спокойно. Фридерика усмехнулась, но взгляд оставался серьезным. — А еще ты отстранил меня от своих занятий. — Да, — Лист снова кивнул, словно отмечая пункт в списке. — И обязательно вернусь к этому вопросу после экзаменов. Фридерика с некой досадой прищурилась, собираясь возразить, но Ференц, кажется, знал все ее слова наперед и потому сразу же пересек категоричным тоном: — Это решение я не собираюсь пересматривать. — Ты невероятно последователен. — фыркнула Шопен. — Будь по твоему, но я всю дорогу к тебе не могла избавиться от мысли, что делаю нечто ужасное. Я и сейчас чувствую себя так, будто нарушаю твои собственные границы, будто нахожусь там, где мне быть не положено. Я хочу сказать… — Фридерика замялась, подбирая слова. Ференц слушал ее сосредоточенно. — Хочу сказать, что мне странно, что ты действительно позволяешь мне быть рядом с тобой после всего, что было озвучено в нашу последнюю встречу. Потому что я правда не до конца понимаю, что происходит и как ты… к этому относишься, наверное. Лист вдумчиво выслушал ее до конца, не перебивая, точно взвешивал степень ее откровенности; потом поставил бокал обратно и оперся ладонью о столешницу. — Мне бы очень не хотелось, чтобы ты думала, будто твое присутствие здесь – это слабость с моей стороны, — сказал Ференц. — В прошлый раз я пытался подвести черту, потому что считал, что так будет проще и безопаснее для нас обоих, – и все еще убежден в этом, – но больше не собираюсь отрицать то, что между нами происходит. Мне понятна твоя растерянность, — Лист чуть поджал губы. — Я долго настаивал на дистанции, чтобы потом самому пересечь ее. Тогда я старался поставить точку, потому что считал, что это единственный честный выход. Сейчас я понимаю, что честность выглядит иначе. Я не хотел втягивать тебя в…. Фридерика прервала его вкрадчивым голосом: — И поэтому поцеловал? — Это было… слабое место в аргументации. — Ференц усмехнулся, чуть наклонив голову. — Фридерика, я вовсе не отказываюсь от ответственности и не игнорирую обстоятельства. Я просто больше не считаю нужным отталкивать тебя, чтобы сохранить иллюзию правильности. То, что кажется тебе недоразумением, для меня сейчас является выбором, и вполне осознанным. Шопен несколько мгновений молчала, переваривая сказанное, потом медленно кивнула в знак согласия. — Я просто очень боюсь ошибиться. — тихо призналась Фридерика. — В том, как я все это понимаю. — Это разумный страх, и я бы насторожился, если бы его не было. Мы оба понимаем, что ситуация не из простых. — ответил он. — Но если бы я видел в этом лишь мимолетный импульс или одностороннее чувство, я бы не позволил этому продолжиться. Ты ведь сейчас здесь, со мной. — Ференц слабо улыбнулся и взглянул на нее с какой-то бережностью. — Я не поощрял бы твои чувства, если бы не был готов отвечать за последствия. Фридерика почувствовала, как что-то внутри почему-то защемило, и она опустила глаза, испугавшись, что не совладает с нахлынувшими эмоциями. Ференц подошел ближе, но вдруг остановился, оставляя между ними расстояние. — Фридерика, то, что происходит между нами не требует от тебя угадывать мои намерения. — мягко проговорил Лист, заставив ее поднять голову. — Сейчас я знаю, что просто хочу быть рядом с тобой. Ференц чуть помолчал, вглядываясь в ее лицо. — Это взаимно? — аккуратно спросил он. Фридерика кивнула, не отводя взгляда. — Тогда пока что этого достаточно. Нам не нужно решать все сразу. Остальное будем выстраивать постепенно. Да? Ференц посмотрел на нее так, будто боялся спугнуть. В его тоне слышалось нечто опекающее. Фридерика доверчиво кивнула. Напряжение, которое держало ее весь вечер, наконец отпустило, она позволила себе робко улыбнуться. — Тогда… спасибо, что сказал это вслух, — произнесла, наконец, Шопен. — Мне правда было важно это услышать. Он усмехнулся тепло, без иронии. — Это меньшее, что я могу сделать для тебя. — ответил Лист, подойдя ближе и взяв тарелку с клубникой. Он посмотрел на Фридерику, улыбнулся и добавил уже чуть легче: — Мы можем переместиться в гостиную. Или у тебя еще остались возражения? Наблюдения? Финальные вердикты? — Пока нет, — Шопен тоже расплылась в улыбке. — Прекрасно. Если бы кто-то сказал Шопен в начале года, что она будет стоять у Листа на кухне и мыть клубнику, она бы рассмеялась и покрутила пальцем у виска. Если бы кто-то сказал Шопен неделю назад, что она будет сидеть на диване в его гостиной, подтянув под себя ноги и торопливо оправлять край своей юбки, она бы… Лист поставил на низенький стол перед ней ягоды, протянул бокал белого вина и, едва насупившись, заметил с мягкой строгостью: — Ты никогда не одеваешься по погоде. — Не имеет значения, что на мне, — Шопен взяла бокал из его рук, благодаря улыбнувшись. — Я все равно болею большую часть времени. — Возьми плед, — Ференц скользнул по Фридерике взглядом и кивнул на спинку дивана. — Я в свитере, мне не… — начала было Шопен, но Лист посмотрел на нее спокойно, чуть приподняв бровь, словно давая ей самой додумать, что отказ будет выглядеть упрямством ради упрямства. Шопен тихо фыркнула и стянула бежевый плед со спинки дивана. — Ну хорошо, хорошо. — Умница. — Лист подошел к балкону и открыл портфенетр, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Он вытянул сигарету, чиркнул колесиком зажигалки и исподлобья глянул на наблюдающую за ним Шопен: — Надеюсь, ты не против. — Конечно, — Фридерика качнула головой, смотря на то, как он медленно, с удовольствием затянулся. Все это было неожиданно интимно и очень по-мужски, так, что Шопен буквально заставила себя опустить взгляд в бокал. Поднеся его к губам, Фридерика почувствовала, как Лист наблюдает за ней. — Ты всегда так смотришь на меня, словно что-то взвешиваешь. — Ты предпочла бы, чтобы я не смотрел? — отозвался Ференц и, заметив смущение Фридерики, тут же добавил, — Думаю, я сам сейчас привыкаю к изменившейся реальности. — В смысле, ко мне в твоем пространстве. — Шопен сделала над собой усилие, чтобы не хихикнуть вслух, однако не сдержалась, расплывшись в улыбке. — Я нарушаю общую картину? Как граффити Бэнкси поверх сводов Сикстинской капеллы? Лист посмотрел на нее удивленно, а потом негромко, но искренне рассмеялся. — Ну уж нет, — продолжил он. — Просто я стараюсь научиться видеть тебя вне тех рамок, которые сам же и выстроил. Шопен подумала про себя, что происходящее теперь одинаково в новинку для них обоих. Лист, должно быть, так долго убеждал себя, что между ними должна быть граница, а теперь она вдруг исчезла. И вот Фридерика уже абсолютно непринужденно сидит у него в гостиной и пьет вино из его бокала. До ужаса забавно. На удивление, даже после всей пережитой неловкости, говорить с Ференцом оказывается неожиданно легко. Вообще-то, быть рядом с Листом действительно просто, решает Шопен, когда уходит необходимость что-то доказывать или тщательно подбирать слова. Они говорят об искусстве, и это самый естественный язык, на котором им обоим привычно думать и чувствовать. Фридерика медленно смакует вино, пока они говорят о картинах, которые любят, о музеях, где побывали, и кажется, что не было ни агонии прошедших месяцев, ни последующего холода между ними, ни даже того случайно попавшего в его руки письма. Когда Ференц рассказывает о «Битве гуннов» Каульбаха — о том, как полотно буквально дышит движением, как фигуры сталкиваются и растворяются в хаосе, как именно это ощущение столкновения живого и призрачного когда-то подтолкнуло его к одиннадцатой симфонической поэме — Шопен вдруг переводит взгляд на его руки. Шопен только тогда понимает, что слушает и не слушает одновременно. Потому что, да, Ференц говорит, что впервые увидел эту фреску у парадной лестницы Берлинского музея, и да, он совершенно точно рассказывает о столкновением язычества и христианства в 451 году на Каталуанских полях, что-то о католическом хорале «Crux fidelis» и черновом варианте партитуры. Просто Шопен предательски соскальзывает с его лица на руки. Просто его длинные пальцы, лениво стряхивающие пепел; то, как он подносит сигарету ко рту, как чуть задерживает ее там, прежде чем снова заговорить, просто это конец света, потому что Шопен думает вовсе не о Каульбахе и не о симфонической поэме, а о том, поцелует ли он ее сегодня. Просто Лист снова стряхивает пепел, и Шопен вдруг думает, что никогда не видела таких красивых, уверенных движений, и еще немного о том, дотронется ли он сегодня до нее этими самыми руками. А если нет? О, она будет безутешна. Ференц говорит о глухом тремоло литавры, а Фридерика с ужасом и восторгом одновременно понимает, просто хочет быть сигаретой, зажатой между его пальцев. Потому что если бы она была сигаретой в его пальцах, Лист поднес бы ее к своим губам не торопясь, чтобы позволить ей привыкнуть к этому расстоянию. Он бы затянулся медленно, с удовольствием, совсем как сейчас. Как бы Шопен хотела, чтобы ее касались так же небрежно и бережно одновременно, чтобы он выдохнул дым с той полуулыбкой, от которой у нее сейчас горят щеки. Это, конечно, совершенно неприличная мысль. Фридерике, конечно, ужасно стыдно. Она была бы такой же податливой, полностью зависящей от его жестов. Она бы тлела от этого взгляда, от его спокойной власти над каждым движением. От того, что он никуда не спешит. И Шопен тлела бы только для него, тлела бы тихо, медленно, под этим внимательным, сосредоточенным взглядом Листа. Она густо краснеет от собственной фантазии и поспешно опускает глаза, надеясь, что он не догадывается, насколько далеко ее мысли только что зашли. Шопен медитативно выдыхает, уговаривая свою кровь не запекаться на щеках румянцем (увы и ах, слишком поздно). — Фридерика, — мягко произнес он, как по щелчку выводя ее из транса. — Ты покраснела. Шопен ловит его внимательный взгляд, и с болью человека, у которого из-под ног ухнул в бездну последний оплот надежды, замечает, что уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Пожалуй, с вином на сегодня достаточно. — добавляет Ференц. — А? — жалобно отзывается Шопен. Ужас, ужас, ужас, крутится у нее в голове. — Я спросил о картине, — деликатно напомнил Лист. — О той, что ты назвала раньше. — Ага, «Поцелуй», — выпалила Фридерика, поставив бокал на столик, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. — Климт? Шопен моргнула, словно не сразу поняла, что происходит и о чем он вообще говорит. — Нет, — Фридерика откашлялась, — Нет, не он. У Климта полотно залито светом, как сливочным маслом. Ференц усмехнулся сравнению. Сигарета в его руке почти догорела, а Фридерика чувствовала, как все еще пылает все ее лицо. — И они стоят так близко, что сливаются воедино. Окруженные ореолом, будто святые. — продолжила Шопен голосом внезапно притихшиим. — Будто их близость делает их мучениками. И он целует ее, и она цветет. Лист слушал ее внимательно, искренне наслаждается происходящим. Он всегда слушал ее вот так, словно ничего важнее в комнате не существовало. В отличие от самой Шопен, которая минуту назад слушала его лишь наполовину (вторую половину занимали его пальцы, его губы и мысли, которые лучше не озвучивать вслух). — Но ты говорила не о Климте. — замечает Ференц. Я бы променяла всю историю западного искусства на твои руки, хочет сказать Фридерика, но вместо этого рассказывает о полотне Айеца, где молодые влюбленные, улучив момент долгожданного уединения, предаются нежности. — Я видел ее в Брере, — Лист вдруг притих, наблюдая, как Шопен увлечена клубникой. Сладкий сок блестит на ее губах. — Очень давно. — Мне пока не довелось, — вздыхает она, потянувшись за очередной ягодой и вслух по-ребячески удивляясь: — Надо же, подозрительно спелая для середины зимы. Но Ференц не отвечает, и когда она понимает, что он смотрит на нее, — или, точнее, как он смотрит на нее — то неловко задерживает руку над миской, будто внезапно забыв, что собиралась сделать. — Попробуй, — говорит Фридерика, тут же растерянно ойкая, потому что в миске остались лишь две ягоды. Ференц даже не пытается скрыть раззадоренную улыбку. Возможно, звезды только для того и обращались в пыль триллионы лет назад, чтобы сегодня, когда Фридерика угостила его тем, что осталось от клубники, Ференц посмотрел бы на нее с таким выражением, от которого у нее внутри все переворачивается. Возможно, такая трактовка была бы слишком солипсической. Лист смотрит на миску, потом — на ее руку, а потом ставит виртуозный шах и мат, когда очень аккуратно перехватывает запястье Шопен и наклоняется, беря ягоду прямо из ее пальцев. Делает Ференц это движением настолько бережным, что Фридерика перестает дышать, замирает на месте, как мраморная скульптура. К черту Шардена. К черту Мане. К черту весь перечень фламандских натюрмортистов. Ни одна идеальная, лакированная ягода с музейного полотна не стоила и половины этой. Потому что эта, эта была самая обычная, купленная из Карфура или Алди за пять евро пятьдесят, и она была во рту у Листа. Потому что никакая клубника, написанная гениальной рукой, не сравнится с той, что Лист только что взял из ее пальцев. Шопен больше не хочет быть сигаретой в его руках, ведь бычок — уже который по счету? — лежит теперь в пепельнице, а вот клубника… Это слишком, это чересчур, через край, Шопен вот-вот разольется половодьем, выйдет из берегов, и тогда… Боже, что же тогда? — Ты заметила, что повторяешься? — произносит Лист, не сводя с нее глаз. Он все еще держит ее запястье. — Из раза в раз все беззастенчивее. Я начинаю думать, что ты делаешь это нарочно. Шопен открывает рот, чтобы что-то ответить, но не находит слов. Лист это видит. Кажется, он доволен. — Я не думала, что ты разглядел здесь тенденцию, — уклоняется Фридерика. Ференц смотрит на нее, слегка наклонив голову, мол, да ну? — Она формируется на моих глазах, — отвечает Ференц. — И довольно стремительно. Шопен понимает, что зря всю жизнь считала себя человеком искусства, потому что вот оно, искусство, и он безнадежно, катастрофически, трагически ей не принадлежит. Или пока не принадлежит. Что уж наверняка, так это то, что Лист осторожно опускает ее руку. Если честно, Шопен ужасно расстроена. — У меня для тебя кое-что есть, — Лист закрывает портфенетр, в комнате тут же становится тише без ненавязчивого шума ночной улицы. Ференц подходит к фортепиано, берет какие-то листы с его крышки и, чуть помедлив, смотрит на Фридерику. — Подойди, пожалуйста. Шопен послушно следует за ним. Когда он так смотрит на нее, она, кажется, готова сделать абсолютно все, что он попросит. Это, вообще-то, немного унизительно. Это, вообще-то, не очень хорошо с точки зрения феминизма. Тем не менее, Лист протягивает ей партитуру, аккуратно перевязанную белой лентой. Шопен, тем не менее, разворачивает ноты с таким благоговением, будто у нее в руках оригиналы священных писаний. — Я помню, что ты не слишком жалуешь, когда кто-то позволяет себе вольности с твоими пьесами. — говорит Ференц чуть насмешливо, когда Фридерика аккуратно тянет за ленту. — И знаю, что ты настороженно относишься к транскрипциям. Но уверяю, я старался не довести тебя до очередного кризиса авторского самоуважения. Шопен непонимающе посмотрела на Листа, потом окончательно развязала ленту, раскрыла, наконец, партитуру и… На этом, в целом, все. Пусть готовят место на Монмартре. Wiosna (d’après F. Chopin) Transcription pour piano par F. Liszt — Я позволил себе ровно столько, сколько счел допустимым, — тихо добавил Лист. Шопен обнаружила, что растеряла весь словарный запас. — Только перенес вокальную линию в фортепианную фактуру. Фридерика подняла на него глаза и вдруг подумала, что самое честное, что она может сделать — это потянуться к нему первой. Так мед тянется вслед за ложкой, так карамель не хочет расставаться с губами. Ференц стоит к ней так близко, он смотрит на нее, и Фридерика решает, что, будь она археологом, она бы собрала научную конвенцию по поводу этого взгляда, поместила бы под стекло и выставила в музее. Но слава первооткрывателя ее не прельщает. Шопен жадна, она хочет оставить этот взгляд себе. — Это нечестно, — только и смогла вымолвить Шопен, не отрываясь от партитуры. — В каком смысле? — Я не знаю, что сказать, — призналась она, подняв на него взгляд. — Потому что мне кажется, что если я начну говорить, это будет либо слишком мало, либо слишком много. Лист решил не отвечать, и тогда тишина между ними вдруг стала очень плотной, как воздух перед грозой или как между нотами патетической сонаты. Ференц смотрел на нее сверху вниз, спокойно и внимательно. Томность в его взгляде, когда он медленно опустился к ее губам, можно было измерять амперами. «Пожалуйста, сделай это сейчас, или я умру», — пронеслось у Шопен в мыслях. Наверное, именно об этом поет Лана Дель Рей, именно об этом писал Бодлер, об этом предупреждала Сапфо двадцать шесть веков назад: «язык мой немеет, в крови моей пышут бегучими искрами струйки огня, в глазах лишь потемки, и уши не слышат, немолчным прибоем звеня». — Знаешь, — прошептала вдруг Шопен, сама не веря, что когнитивные способности еще не покинули ее. — В этот момент я должна либо расплакаться, либо поцеловать тебя. Ференц приподнял бровь. — Я надеялся на третий вариант. — Какой? Секунда, другая. Казалось, что пространство между ними — жалкий полушаг! — сжалось до одной крошечной точки, до тоненькой нити сексуального напряжения. «Сейчас, или я умру», — прозвучало в голове Шопен уже настойчивее, да что там, умоляюще. Его недавние обвинения в ее сторону теперь казались просто издевательством, потому что какого черта он делает это? Ференц смотрит на ее губы так, словно позволяет себе рассмотреть то, к чему прикасаться пока не собирается, а дальнейшая судьба Шопен зависит от того, наклонится ли он на эти несчастные несколько сантиметров или нет. — Фридерика, — произнес он, и тепло его дыхания почти обожгло ее. — Сыграй для меня. Или нет. Звучит это вообще не как просьба. Скорее, как мягкая, но все же уверенная команда. Лист отступает, позволяя ей усесться за стульчик фортепиано, и Шопен решает, что это — Титаник, благополучно вернувшийся из Нью-Йорка в Саутгемптон. Помпеи, не знавшие жара вулканической эякуляции. Москва, так и не вспыхнувшая пожаром. Нет ничего хуже этого. Конечно. Конечно, он попросил сыграть. Шопен положила пальцы на клавиатуру, и когда музыка заполнила собою комнату, Фридерика только уповала на то, чтобы дрожащие от волнения пальцы слушались ее. Впрочем, она не ошиблась ни разу. Вокальная линия, перенесенная в правую руку, звучала в его обработке мягче, интимнее, а левая рука держала прозрачную, насыщенную гармоническую ткань, очень по-Листовски — Шопен усмехнулась своим мыслям, — но все еще удивительно нежно. Хрупко. И Шопен правда, правда пытается сосредоточиться, погрузиться в пьесу целиком с головой — спрятаться там, если угодно, — но под внимательным взглядом Листа, стоящего за ее спиной, это удается ей с трудом. На повторе фразы Шопен снова выбирает тот же путь — тот же мягкий спад, ту же осторожную динамику, ту же интонацию, которой пользуется всегда. — Подожди, — тихо говорит Лист у нее за спиной, а потом наклоняется к ней так, что его голос звучит у ее уха. — Позволь мне. Его ладонь мягко ложится поверх ее кисти, показывая направление движения, выбивая ее из привычного исполнительского почерка. Лист склоняется к ней совсем близко. Шопен чувствует тепло его дыхания на своей коже. — Это твой почерк, — продолжает он вполголоса. — И он прекрасен. Я просто хочу, чтобы у тебя их было больше одного. Шопен чувствует, как напрягаются ее плечи, как мурашки ползут вверх по позвоночнику. Она вдумчиво кивает, не отводя взгляда от партитуры. — Мне важно, чтобы ты не увязла в однобокости. — кажется, губы Ференца почти касаются ее виска. Лист медленно отнимает руку с ее кисти, оставляя после себя ощущение пустоты. — Продолжай, — Ференц отходит к дивану, и боковым зрением Фридерика видит, как он устало откидывает голову назад, как прикрывает глаза, кладет руку на подлокотник, позволяя себе редкую роскошь быть просто слушателем. Вся его собранность в одно мгновение растворяется в звуке. Когда Шопен доигрывает последнюю фразу, перед самой кодой она улавливает, как где-то позади нее Лист тихо выдыхает. Фридерика совершенно не сетует на воцарившееся в комнате молчание, потому что ощущается оно странным образом правильно, так что, не дождавшись от Ференца ни слова, она осторожно перебирается на диван рядом с ним, поджав под себя ноги. Шопен устраивается боком, повернувшись к Листу, и прислоняется виском к спинке дивана. Он выглядит сейчас иначе. Усталость смягчает его черты, делает лицо спокойным, отчего-то кажущимся ей беззащитным; дыхание его ровное, тело расслаблено. Ференц медленно ослабляет узел галстука и ловко стягивает его, откинув на спинку дивана. Шопен думает, что таким, без видимой брони официальности, она видит его, можно сказать, впервые. И что таким он ей нравится больше всего. Ференц поворачивает к ней голову, и их взгляды встречаются. Слов между ними нет, да и пусть — нужды в них тоже определенно нет. Так что Щопен тянется к нему рукой, касается его щеки поначалу неуверенно, но Лист откликается тут же, склоняясь к этому прикосновению, снова прикрыв глаза. Его кожа теплая. Фридерика гладит его медленно, большим пальцем проводит по переносице, по линии брови, по закрытому веку и ресницам. Лист открывает глаза, и его взгляд задерживается на ее лице, затем опускается ниже — к руке, которая все еще лежит у него на щеке. Тогда он бережно перехватывает ее запястье, удерживая рядом, и невесомо целует ее ладонь. Его губы теплые, мягкие; когда они задерживаются на ее коже, Фридерика замирает. Они смотрят друг на друга долго, и это первозданное волшебство. Невербалика между Листом и Шопен сделана из той же материи, что космос в его сакральном смысле. Невербалика между Листом и Шопен обладают той же библейской силой, с которой Бог сотворил мир. «Я люблю тебя», — думает Шопен. — Я люблю тебя, — говорит Шопен вслух. Так тихо, словно признается в этом самой себе, не ему; от этого сжимается горло, и говорить это страшно, и если слова прозвучат еще раз, хоть чуть-чуть громче, то мир вокруг рухнет. Но решение давно уже принято, если любовь вообще можно назвать решением. Признание Фридерики повисает в воздухе, как что-то очень очевидное и отчаянное, но Ференц молчит. Вместо ответа он одним плавным движением подается к ней ближе и пересаживает ее к себе на колени. Лист обнимает ее, ладонью скользит по ее спине, по волосам, прижимает ближе, словно проверяя, настоящая ли она, и Шопен цепляется за его плечи, и она обвивает руки вокруг его шеи, и ее дыхание сбивается. Его руки уверенно ложатся ей на талию, она охотно поддается каждому прикосновению, инстинктивно прячет лицо в изгибе его шеи. — Я так скучала, — шепчет Фридерика. — М? — тихо отзывается Ференц, не прекращая гладить ее волосы. — По тебе, — Шопен почти всхлипывает ему в плечо. — Я скучала на каждой лекции и на каждом семинаре. Каждый раз, когда ты проходил мимо меня в коридоре. Всю ту неделю, когда ты был в Риме. Всю ту неделю, когда я не приходила, после того, как ты… — Фридерика болезненно жмурится, вспоминая письмо, его холодность к ней на последней лекции и все последующие дни, безжизненно проведенные в постели, когда даже прием пищи казался ей маленьким подвигом. — Я думала, что, если меня не будет, тебе станет проще. Я думала, тебе все равно. — Моя девочка, — Ференц шумно выдыхает куда-то в ее волосы, касается губами ее виска, притягивая ее ближе с раскаянием, и его ладонь скользит по ее спине медленно, уверенно, заземляя, возвращая в настоящее. Он зарывается носом в ее макушку, вдыхает глубоко, и Фридерика чувствует его учащенное сердцебиение. Шопен не уверена, как долго они сидят вот так, в объятиях друг друга, но в какой-то момент Лист медленно отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Шопен смотрит на Листа и думает, что история явно облажалась, позволив этому лицу дожить до эпохи электрического света и айфоновских камер. Шопен смотрит на Листа и думает, что еще каких-нибудь двести лет назад его лицо писали бы в профиль и анфас, портретные миниатюры с ним носили бы вместо кулонов на ниточке жемчуга или в потайных отделениях ридикюлей; прижимали к груди между визитами и прятали за молитвенниками. По нему бы вздыхали не только юные кокетки или хозяйки модных салонов, но даже самые степенные матроны. Да, пожалуй, в девятнадцатом веке его бы превратили в миниатюру, обрамленную золотом. Но в этом столетии Ференц так близко к ней, что их дыхания путаются, и Фридерика замирает от томительного предвкушения, от нервозной неуверенности и зыбкого ощущения нереальности. И еще потому что вдруг ясно осознает позу, в которой они находятся. Мысль отрезвляет настолько, что Шопен чувствует, как скулы печет румянцем. Ее ноги, неосознанно обвившие его бедра, юбка задралась, а в свитере становится душно, кожа под ним нагревается от ладоней Ференца, от самого факта катастрофической близости, и Фридерике ужасно хочется скинуть с себя надоедливую шерстяную ткань, горячащую тело. Шопен и так… тепло. С Листом под ее бедрами и… — Я, кажется… слишком близко, — зачем-то бормочет Шопен, раскрасневшаяся и растерянная. — Да, — спокойно подтверждает Лист. Он молчит, всматриваясь в ее лицо, прежде чем спросить, — Хочешь, чтобы я отодвинулся? — Нет, — мгновенно отзывается она так решительно, что Ференц тепло усмехается и кивает в знак согласия. — Ференц? — Да? — Мне кажется, я сейчас могу сказать что-нибудь очень глупое. — Я переживу, — невозмутимо отвечает Лист. — Или сделать что-нибудь еще более глупое. — С этим тоже можно справиться, — уголки его губ поднимаются. — Сделай, пожалуйста, вид, что я это от недостатка кислорода, — торопливо говорит Шопен, прикрывая глаза, когда руки Листа проскальзывают под ее свитер. Он гладит ее спину, медленно опускаясь ниже, к пояснице. — Тогда мне все же придется отодвинуться, — замечает Ференц, и делает именно это: нарочито медленно его руки освобождаются из-под чужого свитера, напоследок скользнув по ее талии, и оставляют после себя ощущение пустоты, от которой Фридерика невольно подается вперед в отчаянном порыве. — Это жестоко, — поддавшись капризной обиде говорит Шопен, немного нахмуренная и ужасно забавная. — Ты жесток. — Я бы сказал – осмотрителен, но ты вправе называть это как угодно. — Лист смотрит на нее с невозмутимой мягкостью, от которой хочется спорить и соглашаться одновременно. — Значит, кислорода достаточно? — Ты наслаждаешься этим, — недовольно бурчит Шопен. — Не настолько, чтобы отказывать себе дальше.— признается Лист. Он мягко касается ее щеки и большим пальцем проводит по нижней губе, задерживаясь. Шопен вздрагивает. — Если только тебе действительно не нужен воздух. Я в состоянии его обеспечить. — Ты неправильно меня понял, — Фридерике хочется жалобно захныкать. Лист смотрит на нее несколько секунд, затем касается ее подбородка, вынуждая ее заглянуть в глаза. — Тогда исправь формулировку. — Я не хочу, чтобы ты… — Шопен запинается. — Чтобы ты отстранялся. Ференц тянет ее на себя, и Фридерика, потеряв точку опоры, нависает над ним. — Вот и хорошо, — говорит он тихо, практически ей в губы. Лист снова касается ее лица, его большой палец снова скользит по ее нижней губе и вдруг чуть настойчиво надавливает. Фридерика замирает. Ференц выдыхает шепотом, — Тогда иди сюда. Его ладонь ложится ей на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он, притягивая к себе, целует ее так уверенно и глубоко, что голова кружится, кружится, кружится. И это Москва, вспыхнувшая пламенем. Титаник, идущий ко дну в Северной Атлантике. Помпеи, безжалостно погребенные под пепелом. Лист медленно ведет, позволяя ей привыкнуть к ритму, к давлению, к тому, как его ладони, исследуя, спускаются с ее талии, и когда руки скользят вверх по ее бедрам, собирая ткань юбки, Фридерика вздрагивает всем телом и инстинктивно прижимается к нему сильнее. Шопен чувствует, как Лист несильно сжимает ее бедра. От неожиданности издав приглушенный звук прямо ему в губы, Фридерика сама пугается этой откровенности. Шопен судорожно зарывается пальцами в его волосы, когда Лист отрывается от ее губ, чтобы трепетно прильнуть к линии ее челюсти. Ференц спускается ниже, задерживается у ее шеи, где кожа особенно чувствительна, — и оставляет там теплые, влажные поцелуи, глухо выдыхая, когда Фридерика чуть оттягивает его волосы в переизбытке ощущений. Шопен невольно откидывает голову, открываясь ему, позволяя Листу с особой внимательностью к каждому сантиметру покрывать поцелуями ее шею, задерживаясь там, где кожа такая тонкая и нежная. Касания Ференца становятся более настойчивыми, поцелуи чередуются с короткими, ощутимыми укусами, и Фридерика чувствует, как кожа под его губами начинает гореть. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что к утру там останутся темные следы, но Ференц находит края ее свитера, и мысль эта растворяется так же быстро, как появляется. Он тянет свитер вверх, не отрываясь от ее кожи. — Мне остановиться? — выдыхает он между поцелуями, снова возвращаясь к ее губам. Шопен пропускает вопрос мимо ушей, помогая ему скинуть с себя верхнюю одежду. Она остается в белой рубашке, застегнутой до воротника. В ушах громко стучит сердце, и Фридерика слышит только его, вместе с их перемешанным тяжелым дыханием. — Фридерика, — повторяет вдруг Лист уже настойчивее, вынуждая ее посмотреть ему в лицо затуманенным взглядом, — мне остановиться? — Не смей, — шепотом противиться Шопен, потому что одна только мысль, что он может отстраниться от нее сейчас, после стольких месяцев тихой агонии, вызывает в ней всамделишный ужас. И еще потому что тугой, сладко тянущий узел в низу живота просит — нет, требует — дальнейших его касаний. Ференц задерживает взгляд на ее лице, словно сверяет услышанное с чем-то в собственных мыслях — этого хватает, чтобы Фридерика испугалась: сейчас он отступит, сейчас все рухнет обратно в холодное самообладание, — но в следующую же секунду Лист снова примыкает к ней. Поцелуй выходит неровным, сбивчивым, будто они оба немного потеряли координацию, — но по-прежнему пылким и почти отчаянным в этом пылкости. Фридерика чувствует, как напряжение между их телами нарастает катастрофически ощутимо, так мучительно сладко, что, не отдавая себе отчета, она медленно двигает бедрами у него на коленях. Ференц тут же закрывает глаза и шумно выдыхает, раздраженный этим непрошеным движением. Его руки резко перехватывают ее бедра, крепче удерживая ее на месте. В этом есть досада и желание одновременно, словно Лист зол на нее за то, что Шопен чувствует так же остро, как и он; за то, что это заставляет его сдаться собственному телу. Но отчаянная нужда никуда, разумеется, не девается, и Фридерика жалобно жмется к Ференцу плотнее, стараясь не думать о том, как влажно теперь между ног. — Что ты делаешь? — шепчет он, касаясь губами ее ключицы, отодвигая воротник рубашки, чтобы дать себе больше пространства. Ее кожа совсем по-фарфоровому бледная, и Лист жадно целует ее. — Я… — Фридерика закрывает глаза, цепляясь за его плечи, когда чувствует, как его губы задерживаются у ключицы после короткого укуса. Язык касается кожи, и это прикосновение отдает обжигающей теплотой, ощущение пульсирующее, тягучее. Все вокруг плывет. — Господи, я… — Мне мешает твоя рубашка. — произносит Ференц. — Сними ее. Фридерика замирает, отчего-то растерявшись, словно его слова не сразу доходят до нее. Потом кивает, быстро и слишком послушно. Шопен тянется к пуговицам, ее пальцы подрагивают, путаются, дурацкие пуговицы упрямо отказываются поддаваться, и Фридерика чувствует, как в груди поднимается странная паника: от собственной неуклюжести, от того, как внимательно Ференц наблюдает за ее движениями. Лист смотрит на ее руки пару секунд, а потом без лишних слов вмешивается; его ладонь вдруг накрывает ее пальцы, останавливая. — Посмотри на меня, — просит Лист негромко. Шопен поднимает на него глаза. — Все хорошо? Фридерика просто кивает, и Ференц принимает этот ответ без дальнейших расспросов. Его губы снова находят ее — на этот раз мягче, чувственнее, — пока он целует ее, внимание Фридерики полностью растворяется в этой нежности, и Ференц спокойно расстегивает верхнюю пуговицу, потом следующую. — Ты думала об этом раньше? — спрашивает он, не отрывая взгляда от ее лица. Шопен хочется нервно усмехнуться, потому что, вообще-то, Мсье Профессор, вы даже не представляете, насколько часто, но Фридерика обнаруживает, что не может и шелохнуться, потому что длинные пальцы Ференца продолжают расстегивать на ней рубашку, медленно и методично. — Да, — сбивчиво молвит Шопен. — Да, думала. — Расскажи мне, — Листа ловко расстегивает последнюю пуговицу, и рубашка раскрывается ровно настолько, чтобы Ференц увидел тонкое белое кружево, и ровно настолько, чтобы Фридерика вздрогнула. От холода или от того, как он смотрит на нее, — она точно не знает. — Так часто, что мне стыдно признаваться в этом, — на выдохе шелестит губами Шопен, когда рубашка полностью соскальзывает с ее плеч. — И что ты себе представляла? — Лист все еще смотрит только ей в глаза. Шопен запоздало понимает, что она смущается сильнее, чем если бы он напрямую позволил себе рассматривать ее тело, открытое перед ним. — Твои руки, — отвечает она. — То, как ты… касаешься меня. — Где? — мурашки бегут по коже от одного только тембра его голоса. Ладони Ференца ложатся на ее оголенную талию, притягивают ближе к нему так, что Шопен чувствует тепло, исходящее от его тела. — Покажи мне. Вопрос застает Шопен врасплох. В голове ясно проступают образы, к которым она привыкла возвращаться только наедине с собой, только в темноте комнаты по ночам, когда она позволяет себе думать о нем и стыдливо касаться себя. Временами необузданность этих фантазий заставляет ее ненавидеть себя. Фридерика чувствует, как по телу проходит волна жара — от щек и вниз, к животу. Стыд смешивается с желанием. — Ференц… — Шопен жалобно сжимает пальцы на его плечах. Лист слишком безжалостно идет ва-банк. Еще чуть-чуть, и Фридерика спрячет лицо в ладонях. — Я просто хочу быть уверен, что это не станет шагом, о котором ты пожалеешь. — Ференц берет ее руку в свою, поднося ее к своим губам. Как будто знает, о чем она думает. — Пожалею? — Я хочу, чтобы ты знала, ты можешь передумать в любой момент. — Ференц ведет вверх кончиками пальцев по ее позвонкам.— Я остановлюсь в любую секунду. — Ты думаешь, что я могу передумать? Шопен смотрит на него с растерянной усмешкой. Она даже не знает, с чего начать, потому что трудно вообразить себе что-то более абсурдное. Что-то более не реалистичное, чем идея того, что она может быть против происходящего. Она подбирает варианты, как бы выразить свое недоумение приличнее. Шопен думает: «ты — единственный мужчина, для которого я…» Нет. Он и так наверняка догадывается. Шопен думает: «я хочу вложить свое сердце тебе в руку, и мне все равно, что ты будешь с ним делать, заливай хоть формалином и неси в кунсткамеру, оно все равно твое». Об этом он тоже, наверное, догадывается. Шопен вздыхает. — Ференц, если бы я была способна передумывать, я бы сэкономила себе примерно полгода нервного истощения. — Мне это знакомо больше, чем ты думаешь. — хмыкает Лист. Он спускается ладонями по ее спине, гладит поясницу, расходится в разные стороны по бедрам. — Если тебя когда-нибудь посещал вопрос о чрезмерной содержательности моих электронных писем. Шопен зарывается пальцами в его волосы, наклоняясь над его лицом, она медленно осыпает поцелуями его лоб, подбородок, скулы. — Если честно, я была уверена, что со мной что-то не так, — Шопен опускает ладони ему на щеки, — когда начала ощущать сексуальное напряжение через академическую переписку. — Дай угадаю, — Лист улыбается, пока она мягко гладит его по щеке. — Особенно абзацы, начинающиеся со слов «прошу вас уточнить»? — А про «предлагаю обсудить этот вопрос при встрече» я вообще предпочту промолчать, — Шопен обвивает руки вокруг его шеи, выгибаясь в спине, склоняясь к его губам. — Теперь достаточно убедительно? Лист целует ее вместо ответа. Фридерика уверена, что у нее бы потемнело в глазах — если бы они уже не были закрыты, — потому что стоит губам разомкнуться, и его язык находит ее, сначала очень аккуратно, как будто невзначай, но Шопен отвечает сразу, жадно, позабыв о неловкости. Поцелуй тут же становится глубже, влажнее, их дыхания путаются; язык Листа движется медленно, выверенно, Ференц словно наслаждается каждым ее откликом, и Фридерика находит этому подтверждение, когда чувствует, как он улыбается в поцелуе. Лист исследует внутреннюю поверхность ее губ и щек, сплетая свой язык с ее, пока не останавливается сам, прикоснувшись лбом к ее лбу, все еще удерживая за затылок. — Фридерика, — шепчет он, не отрываясь от нее полностью; ее имя тонет между их губами. — Сначала скажи мне это. Шопен даже не успевает вдуматься в его слова, в следующее же мгновение снова нетерпеливо прильнув к нему. Лист, впрочем, не выказывает особого недовольства, но целует ее настойчивее, будто требует ответа телом. Фридерика цепляется за него крепче, стараясь подхватить новый темп, отвечая на нарастающую интенсивность. То, как они касаются друг друга, становится настоящим откровением, потому что после почти года украденных взглядов и напускной холодности не может быть иначе — голодно, судорожно, отчаянно и так правильно. В какой-то момент поцелуй становится таким теплым и тяжелым, что воздух кажется жизненно необходимым, но Шопен только тянется к пуговицам на его рубашке. Лист тут же аккуратно перехватывает ее запястья, останавливая ее. — Я не буду продолжать, пока не услышу это от тебя вслух. — тихо, но довольно твердо говорит Ференц. Фридерика сглатывает, ее грудь тяжело вздымается от сбившегося дыхания, и Шопен смотрит на него, растерянная, разгоряченная. — Я хочу тебя, — звучит это как отчаянная просьба. Фридерика практически изнывает от желания, от того, как мучительно расстояние между ними, когда он не касается ее. Лист смотрит на нее пытливо. Она почти задыхается. — Господи, пожалуйста, я так сильно… Ференц не позволяет ей договорить. Он рьяно прижимается губами между ее ключиц, его дыхание горячит ее кожу, когда Лист прокладывает дорожку из поцелуев ниже. Шопен зарывается пальцами в его волосах, притягивая ближе к себе, ластясь к его касаниям, млея под ними. Фридерика чувствует, как Ференц впервые позволяет себе с трепетным вниманием рассмотреть родинки ниже ключиц. Взгляд Листа задерживается на обрамленной кружевом бюстгальтера груди, так призывно вздымающейся от ее взволнованного дыхания. Шопен старается не думать о том, что болезненная нужда в ней спорит со смущением. Что Лист видит, как сквозь полупрозрачное кружево виднеются очертания затвердевших сосков. — Ты невероятно красива, — Ференц целует ее сквозь ткань, и Фридерика отзывчиво выгибается, подставляя себя его губам. Его руки поднимаются выше, уверенно находят застежку. Шопен делает глубокий вдох. — Можно? — осторожно спрашивает Ференц, подняв на нее глаза. Фридерика кивает. Когда застежка поддается, Лист бережно спускает лямки с ее плеч поочередно, а потом откидывает бюстгальтер на спинку дивана. Шопен делает над собой серьезное усилие, чтобы не попытаться стыдливо прикрыть грудь руками. Лист, впрочем, не дает ей опомниться — от первого же прикосновения его губ к своей груди Фридерика резко втягивает воздух. Соски отзываются на его язык болезненно-чутко, твердеют под его дыханием, под каждым поцелуем, и Шопен не может удержаться — тихо выдыхает имя Ференца, невольно выгибается ему навстречу, сжимает пальцы в его волосах. — Мне нужно… ближе, — Шопен осекается, фраза выходит ровно такой же неловкой и торопливой, как ее движения, когда она тянется к пуговицам на его рубашке, расстегивая первую подрагивающими руками. В этот раз Лист позволяет ей закончить начатое. Ну, или попытаться, по крайней мере. — Нам стоит остановиться, — выдыхает Ференц ей в шею; его теплая ладонь полностью накрывает ее правую грудь, большой палец медленно обводит ареолу. — И перебраться в спальню. Шопен слишком увлечена тем, как пуговицы все же поддаются одна за другой, рубашка раскрывается до середины, и перед ней открывается его грудь, линия ключиц, небольшая впадина у основания шеи. Шопен думает: это с его совершенного тела ваял Леохар своего Аполлона, это его ключицами вдохновлялся Бенцур, когда писал Нарцисса, это ради его широких плеч и впадинки у основания шеи вообще придумали высекать из мрамора скульптуры — чтобы было на что равняться, пусть даже безнадежно. Шопен думает: девятнадцатый век бы справился. Девятнадцатый век бы отправил это тело в École des Beaux-Arts, чтобы его рисовали углем, обложили терминами, изучали с затаенным восторгом. Ему бы не позволили встать с треклятого стула и спрятаться за сюртуком и шейным платком. Шопен думает: Античность бы придумала для него миф, он бы занял место в Пантеоне рядом с Гермесом и Дионисом. Эвтерпа бы бросила авлос и сирингу и последовала за ним. Поликлет бы забыл про свой Канон, увидев его. Шопен думает: блять. Фридерика целует его шею, скользит ладонями по его груди, чувствуя под пальцами напряжение мышц, когда она жмется к нему всем телом, и они касаются друг друга оголенной кожей. Шопен с удовлетворением оставляет засос на сгибе его шеи. Ференц глухо стонет ей в волосы, с явной досадой на самого себя, находит ее плечо, сжимает пальцами. — Если мы не пойдем сейчас, — Лист собирает остатки самообладания, — я уже не донесу тебя до спальни. Я возьму тебя прямо здесь, на этом диване. Ох. Шопен чувствует, как от его слов ее щеки пылают, в груди становится тесно, будто сердце увеличивается до аномальных размеров и бьется теперь в два раза быстрее. Ей стыдно, от этого стыда желание становится только острее, сладостнее, сметая осторожность ко всем чертям. Так что Шопен тянется к нему новым поцелуем, проверяя, взаправду ли он намерен сдержать свое слово. Видимо, взаправду. Юбка задирается под его руками, ладони уверенно скользят по пояснице, решительно ложатся ей на ягодицы, сжимают, поглаживают, блуждают по бедрам. Под ней — несомненное, живое свидетельство его желания, и Фридерика не может сделать вид, что не замечает этого. Шопен не может сделать вид, что не чувствует, как между ног ей упирается твердое напряжение, недвусмысленно говорящее о том, насколько он хочет ее. Это ощущение пугает ее не меньше, чем возбуждает. Шопен прячет неловкое смущение за резкими движениями, торопливыми попытками избавиться от одежды, будто хочет скорее уже с этим покончить. Давай уже сделаем это, и все. Фридерика не признается в этом себе, но ей страшно, хоть страх этот и не гасит желание; он делает ощущения острее, дыхание — рваным, движения — чуть напряженнее. Шопен вдруг понимает, что держится за него слишком крепко, что неосознанно замирает в моменты, где должна была бы двигаться дальше. Просто Шопен знает, что первый секс — всегда хреновый. Неуклюжий, стыдный, потому что руки не знают, куда лечь, собственная уязвимость вдруг становится ужасно заметной. Шопен знает, что первый секс — это даже не про удовольствие, это про попытку не выглядеть глупо, про желание понравиться, про страх сделать что-то не так. Ей хочется промотать его и перейти сразу ко второму, к третьему, когда можно не спешить, можно никому ничего не доказывать, наслаждаться каждым моментом без оглядки на давящее осознание: вот оно. Свершается здесь и сейчас. — Фридерика, — тихо замечает Ференц. — Ты дрожишь. — Мне холодно, — врет Шопен. Отмазка второсортная, откровенно говоря плохая, и по его взгляду Шопен понимает – не поверил. Лист чуть склоняет голову, изучая ее лицо, ее взволнованное дыхание, ее руки, вцепившиеся в него. — Нет, — говорит Лист, всматриваясь в нее. — Не от холода. Мысли наотрез отказываются принимать целесообразный вид, Шопен не находит, чем ответить, и вместо этого опускает взгляд. Становится мучительно ясно, как громко стучит сердце в груди и как неловко, по-детски она держится за его плечи. Стыдливое отрезвление подбирается постепенно. Лист так и не дожидается ответа. — Фридерика, — повторяет он вкрадчиво. — Ты ведь раньше была с мужчиной? Шопен медлит с ответом пару секунд. — Нет, — тихо признается она наконец. Тишина, которая долгими секундами тянется между ними после ее признания, ощущается настолько пугающе, что Фридерика не может заставить себя даже взглянуть ему в глаза. Она боится того, что может в них увидеть. Ференц молчит. Он медленно выдыхает, словно только сейчас осознает, что только что едва не произошло. Вся тяжесть ответственности наваливается на него мгновенно. — Господи, — бормочет он, проводя ладонью по лицу, собираясь с мыслями. — Это неправильно. — Ференц, — торопливо начинает Шопен, все еще смущенная, когда он тянется за ее рубашкой и бережно накидывает ее ей на плечи, возвращая границы, о которых только что вспомнил. Не по своей воли, если начистоту. — Я знаю, что мне следовало предупредить заранее, просто…. Я правда не думала, что это так важно, и мне не хотелось, чтобы ты из-за этого смотрел на меня иначе. — Не была уверена, что это важно? — Лист повторяет ее слова поначалу немного растерянно, но уже через мгновение в его голосе чувствуется раздражение. — Фридерика, это не мелочь. Это не деталь, о которой можно просто промолчать. Шопен нервно сжимает края рубашки, укрывая частичную наготу, за которую вдруг становится безумно стыдно. Ференц замолкает, сжимает челюсть, прикрыв глаза. — Почему ты не сказала мне? — тихо спрашивает он. — Я бы остановился раньше. — Я знаю, — молвит Фридерика. — В этом и дело. — О чем ты? — Ференц хмурится. — Скажи я раньше, ты бы сделал ровно то, что делаешь прямо сейчас, — Шопен, наконец, поднимает на него глаза. — Решаешь за меня. Потому что ты всегда думаешь, что тебе виднее. — Прекрати, — почти огрызается Лист. — Я не хочу навредить тебе тебе. — Для начала ты мог бы хотя бы постараться не обесценивать мой выбор. — Твой выбор — это и моя ответственность тоже, — резко бросает он. Шопен знает, что в его словах есть доля правды, но ничего не может поделать с горьким чувством, которое вдруг охватывает все ее существо. — Тогда, может, тебе проще вообще ничего не делать, — Фридерика отстраняется, кутаясь в рубашку. — Так безопаснее. Не хочу быть для тебя непомерной ношей. — Хватит, Фридерика, — устало говорит Лист уже без злости. — Ты упрямо отказываешься взглянуть на ситуацию с моей стороны. — О, ну разумеется! Мне, конечно, недоступна вся эта высокая материя. — Шопен неловко смещается, пытаясь встать с его колен. — Ты говоришь обо мне так, будто я не могу дать осознанное согласие. Будто все, что я чувствую и хочу, — это что-то ненадежное и временное. Рубашка путается в рукавах, когда она торопливо пытается поправить ее; пуговицы не поддаются, пальцы дрожат так, что Шопен злится на себя за эту слабость. К горлу поднимается горький ком, и Фридерика буквально умоляет саму себя не разреветься прямо тут. — Фридерика… — начинает Лист, когда она уже почти на ногах. — Да погоди же ты! — Ференц с решительностью перехватывает ее, усаживая ее обратно, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я не должен был говорить с тобой так. Прости меня. — Мне правда лучше уйти, — вполголоса говорит Шопен. — Пока мы оба не наговорили лишнего. — Ты серьезно думаешь, что я отпущу тебя посреди ночи? — сухо фыркает Ференц. — Даже если ты решишь сбежать, это будет с сопровождением. И после того, как мы договорим. — Как предусмотрительно, — с горечью усмехается Фридерика, надежнее прячась за рубашкой. — Забавно, как мое мнение вдруг стало важным. Ференц открывает рот, чтобы ответить и вдруг останавливается, заметив на подлокотнике дивана знакомый предмет. Он невесело хмыкает, подбирая ее бюстгальтер. — Ты забыла. — Дай сюда, — Шопен выдергивает белье из рук Листа и на секунду теряется, не зная, что делать дальше, а когда она ловит напряженный взгляд Ференца, то вдруг остро понимает, насколько она сейчас открыта перед ним. — Черт возьми, Шопен, — срывается он, и Фридерика замирает. — Ты дорога мне, неужели ты этого не видишь?! Ты… — он понижает голос, когда видит испуг в глазах напротив, — ты смотришь на меня с такой преданностью, что мне страшно. Потому что я не уверен, что достоин ее. Фридерика чувствует, как начинают подрагивать ее губы, она смотрит на Ференца и не может вымолвить ни слова в ответ. — Если ты однажды вспомнишь эту ситуацию и подумаешь «он должен был остановить меня» — я себе этого не прощу, — его глаза бегают по ее лицу, — особенно потому что знаю, что не оправлюсь от того, что чувствую к тебе; потому что ты для меня куда важнее любого желания, каким бы сильным оно ни было. Ференц поджимает губы. Он молчит какое-то время. — Но я знаю, что это не оправдание моей резкости. У меня не было права говорить с тобой в таком тоне и, тем более, вести себя так, будто ты не в силах сделать осознанный выбор. Шопен смотрит на него с такой щемящей грустью, что когда ее глаза наполняются слезами, Лист не выдерживает и тут же притягивает ее к себе; Фридерика жалостно всхлипывает в его грудь, уткнувшись лицом чужую рубашку. Ференц поглаживает ее волосы, шепчет ласковые слова вперемешку с извинениями, позволяя ей полностью обмякнуть в его руках, и он не отпускает ее, даже когда ее плечи перестают мелко дрожать от всхлипов. — Я перечитал то письмо по меньшей мере пять раз, — тихо признается он, уткнувшись носом в ее волосы. — Сначала – чтобы убедиться, что мне не померещилось, а потом мне так трудно было поверить, что ты осмелилась сказать мне то, о чем я собирался молчать всю оставшуюся жизнь. И каждый раз, возвращаясь к нему, я думал: если я сейчас сделаю хоть один неверный шаг… Лист замолкает, прижимая ее к себе крепче. Шопен шмыгает носом, прислушиваясь к его сердцебиению. Через какое-то время Ференц слегка отстраняется, но не выпускает ее из объятий. — Некоторые строки я помню наизусть. Впервые тогда пожалел, что нельзя спрятаться за нейтральное «формулировка заслуживает внимания». — Ференц усмехается, нежно касаясь ее щеки. — Я прекрасно понимаю, что то, как я повел себя после, ранило тебя. Понимаю, что ты чувствовала себя отвергнутой, но я видел твое пустеющее место на занятиях и думал о тебе каждый день, когда ты не появлялась, думал о том, что ты молода, неопытна, слишком открыта и слишком важна для меня, чтобы я позволил себе ответить взаимностью, позволил себе действовать по желанию, и каждый раз повторял себе одно и то же: я не имею права. Потому что ни при каких обстоятельствах я не смог бы жить с мыслью, что ранил тебя непоправимо. К черту мой статус и все, что связано с моей должностью. Мне плевать на место в Консерватории, — выдыхает Ференц. — Я бы пережил любой скандал, но не мысль о том, что причинил тебе вред. Но если сейчас ты уверена, что хочешь этого, — Лист внимательно всматривается в ее лицо, — я перестану делать вид, что знаю лучше тебя. Шопен долго молчит, смотрит на него так, будто видит его лицо впервые, с широко распахнутыми глазами; она открывает рот, закрывает, снова открывает. — Ференц, я… — начинает она и тут же замолкает, хмурясь, словно потеряла нить. — Прости. Я просто… Это ужасно глупо, — предупреждает она заранее, срываясь на почти заговорщицкий шепот, — Но… ты ведь не передумал? В смысле, ты все еще хочешь меня? Или теперь… — Шопен заминается. — Или теперь как-то… меньше? Особенно после всего этого. Я все усложнила. Шопен и тут же хочет зажмуриться (а еще лучше – исчезнуть, а еще – начать беспорядочно извиняться за свою неловкость), с затаенной досадой на саму себя. Ференц фыркает, качая головой. — Сложнее мне было последние полгода, когда я хотел тебя и делал вид, что это исключительно академический интерес. — Я утомила тебя всем этим, — пропуская его слова мимо ушей виновато говорит Шопен, закрывая ладонями лицо. — Боже, мне так стыдно. Лист сразу тянется к ней, не позволяя ей спрятаться. — Фридерика, — он даже чуть усмехается, устало и тепло. — Если бы ты знала, насколько это далеко от правды. Я хотел тебя, когда ты присылала мне свои ноты в два часа ночи, я хотел тебя, когда ты улыбалась мне в коридорах, и, признаюсь, вопреки всякой профессиональной добродетели, я начал испытывать крайне недобрые чувства к одному из своих студентов. Фридерика убирает руки от лица, удивленно моргая. — Подожди, ты о Жорже? — О нем, — бесстрастно подтверждает Лист. — За чрезмерный интерес и недостаток такта. — Ференц! — Шопен искренне смеется, чувствуя, как скулы трогает румянец. — Ты же не всерьез? — Вполне, — отвечает он. — Его академическое будущее, разумеется, вне опасности, но симпатии – увы. Я веду строгий внутренний учет. — Ты ужасен. — И безнадежно влюблен, — Лист улыбается, глядя на то, как его слова заставляют Шопен буквально цвести. — А еще довольно давно без секса, если уж мы сегодня говорим начистоту. Потому что я не помню, когда в последний раз желал кого-то, кроме тебя. Шопен пытается переварить услышанное. — Ты правда не видишь во мне ноши? — Я вижу в тебе молодую женщину, — отвечает Ференц. — Умную, талантливую, упрямую, пугающе важную для меня. И я хочу, чтобы ты была рядом. — Лист наклоняется к ее губам и, улыбаясь, говорит уже совсем тихо, — Я хочу, чтобы ты была рядом в обычный вторник и в канун Нового года, хочу пригласить тебя на ужин в день святого Валентина, хочу бронировать заранее столик и волноваться, понравится ли тебе место, хочу знать, что через месяц, через два ты все еще рядом, хочу, чтобы ты играла для меня по вечерам в моей гостиной. Хочу, чтобы ты была частью моей жизни. Шопен думает, что если не сделает с собой что-то прямо сейчас, то точно даст волю слезам, поэтому остается только одно — она притягивает его к себе, и поцелуй выходит долгим, таким чувственным, что Фридерике становится немного страшно, ведь разве может быть счастье, полнее этого?