the warmth you left behind

Весна вступала в свои права без спешки — расправлялась в трещинах асфальта первыми робкими травинками, стекала по карнизам дождём, от которого не хотелось прятаться, и ложилась мягкой позолотой на ресницы прохожих. В эту весну Джисон вписывался так, будто сам был одним из её признаков: лёгким, застенчивым, но при этом — неотвратимо тёплым. Он начал появляться чаще. Сначала — раз в несколько дней. Потом — почти ежедневно. Порой заходил совсем ненадолго: просто купить корм, оставить в кассе мелочь, поймать взгляд Минхо и снова исчезнуть. А бывало — задерживался надолго, бродя между стеллажами и то трогая, то рассматривая упаковки, будто ищет не корм, а ответы. Каждый раз он говорил о Хару. То с тревогой в голосе, то с теплом, будто боялся упустить что-то важное. — А если он вдруг ложится рядом, но хвостом бьёт по полу, это он сердится? — А если он громко мурчит, когда я просто рядом? Это хорошо? Минхо каждый раз отвечал. Подробно, с терпением, иногда со сдержанной улыбкой. Он знал, что не всегда это было про кота. — А ты… ты ведь тоже не любишь, когда тебя трогают без предупреждения, да? — как-то спросил Джисон, глядя в сторону, будто снова говорил про Хару. — Или ты, как и он, просто терпишь? Минхо замер на долю секунды. Затем кивнул. — Иногда терплю. Иногда рычу. — Злой кот, — усмехнулся Джисон. И это прозвище прижилось. Сначала — случайное, брошенное в воздух между упаковкой с игрушками и банкой кошачьего молока. Потом — почти ласковое, почти родное. Минхо делал вид, что фыркает, закатывает глаза, прячет улыбку за складками хмурого лба. Но на самом деле — ему нравилось. Нравилось до боли в груди, до тепла в шее, до лёгкой дрожи в пальцах. Он даже начал ждать этого слова. Как сигнала, что всё по-прежнему — Джисон приходит, Джисон смеётся, Джисон смотрит на него, будто ищет ответ в глазах. В ответ Минхо называл его «звёздочка». Без лишнего подтекста, почти мимоходом: — Осторожно, звёздочка, у тебя шнурок развязался. — Не забудь перчатки, звёздочка, похолодало. Но когда оставался один, когда день подходил к концу и за витриной гас свет, он шептал уже иначе: — Яркая звёздочка… Он говорил это в тишину. Говорил так, будто заклинал: «Останься». Хоть немного. Ещё на один вечер. Ещё на одно утро с твоими вопросами про кота, в которых так явно прячется ты сам. Чонин заметил перемены быстро. Он и раньше был внимателен, но теперь стал поглядывать на Минхо с лёгкой, доброй иронией. — Ты знаешь, что твоя “звёздочка” уже третий раз за неделю спрашивает, как вести себя с котом, если тот начинает шипеть, когда видит чужого? Минхо пожал плечами. — Ну… может, у Хару трудности с социализацией. — У Хару? Или у тебя? Минхо усмехнулся. — У обоих, наверное. Иногда Джисон задавал особенно странные вопросы: — А если кот вроде бы хочет подойти, но потом вдруг убегает? Что тогда? И Минхо, глядя на Джисона, отвечал как мог: — Тогда ему нужно дать время. Коты ведь такие. Они пугаются, когда чувствуют слишком многое сразу. Джисон кивал. Словно соглашался. Словно говорил себе: «Я не один такой». И это было почти как танец. Нежный, медленный. Без спешки. Как будто оба боялись спугнуть — не чувства даже, а хрупкую тишину между ними, наполненную маленькими жестами, полувзглядами, случайными прикосновениями пальцев к столешнице при передаче сдачи. Иногда Минхо думал, что чувствует, как сам становится мягче. Не снаружи — внутри. Там, где раньше была усталость, теперь появилась тихая радость. Уходя вечером, он иногда ловил себя на том, что ждёт завтра. Просто чтобы снова увидеть, как Джисон стоит у витрины, теребит ремень сумки и спрашивает: — А если кот смотрит тебе в глаза, не моргая… это ведь знак доверия? Минхо тогда отвечал не сразу. Смотрел в глаза и говорил: — Самый главный знак. И в сердце его в этот момент плыла мысль, которую он пока ещё не мог озвучить вслух: «Ты ведь не про Хару. Ты — про меня.»