Привычка

             Первое, что Бартимеус Крауч-младший, — под чужой личиной сокрытый, вернувшийся в знакомые стены врагом, шагнувший навстречу осуществления долгожданно-желанного плана и своему неминуемому наказанию, — первое, что он замечает — его боятся: до побледневших мертвецки лиц и дрожи в пальцах, сомкнутых крепко на столовых приборах, перьях и палочках, до вжатых в плечи голов и голосов напряжённо-тихих, до невозможности отвести от него внимательного взгляда всякий раз, когда он входит в обеденный зал.       И особенно сильно — боится та, из-за кого он здесь: за круглыми стёклами очков глаза напряжённо сверкающие.       Но этот страх другой совсем, не брезгливый и не унизительный, он даже мимолётно не похож на тот, который испытывают перед ним-настоящим, вовсе нет, — этот граничит с уважением, пересекается с восхищением, смешивается с любопытством и трепетом, превращается в нечто совершенно неописуемое, — он хороший, если страх вообще может быть хорошим.       ЛжеГрюм грузно двигается по коридорам, тяжело и резко ступает на изувеченную ногу, грохочет посохом и безумно вращает глазом — и ему оборачиваются вслед ученики, не отрываются от его узнаваемого силуэта до тех пор, пока он не скрывается за углом; шепчутся за его спиной почти беззвучно, едва ли только не показывают пальцем, — и поспешно прячут взгляд, когда встречаются с ним лицом к лицу, словно действительно думают, что спрячутся от не-его магического артефакта в глазнице.       А затем один смельчак подходит и просит, — ни много ни мало, — расписаться на газетной вырезке с каким-то схваченным не-им тёмным магом, а за ним ещё один и ещё, и все они застывают с почтением и благодарностью, — и Барти Крауч-младший готов смеяться над этими сопляками наивными жёстко и зло, но он только несколько раз ворчливо, по-грюмовски огрызается, а затем всё-таки ставит беглый росчерк на тонкой бумаге.       Крауч-младший умеет играть, разумеется, очень хорошо умеет, поэтому он сейчас в этих стенах, он легко меняет свои образы, словно восковой, словно глиняный, он именно так сбежал из Азкабана, — и у настоящего Грюма под Империусом выпытывает все привычки и фразочки, и к обрубку на месте ноги привыкает быстро, изучает себя-его страстно и увлеченно, наклеивает всё это на облик, как тряпичные лоскутки, — и в какой-то момент, ему, чёрт возьми, начинает нравиться эта игра.       Следующее, что он замечает — девчонка перестаёт его бояться: она улыбается ему прямо, приветствует его из другого конца коридора высоко взметнувшейся ладонью, благодарит за помощь, — Поттер догадывается о его участии в краже жаброслей, смеётся в пальцы, описывая возмущённого Снейпа, и коротко обнимает, его, Грюма, грубого и страшного, точно жеваный сапог, напоследок, едва опустив руки ему на плечи, после озера всё ещё холодная, как лягушка, — и дважды заходит на чай; просто так, без повода; с лакричными конфетами.       Возможно, он сам в этом виноват — он придерживает её тяжеленной ладонью за плечо, хитро подмигивает здоровым глазом, успокаивает и защищает, — жёстко и по-грюмовски, но ей, этой Поттер, вниманием и добротой неизбалованной, достаточно даже такой мелочи, — и это всё лишь часть пути, ведущего её к финалу, к возвращению Тёмного Лорда, к её смерти, но ЛжеГрюм продолжает приглядывать за девчонкой даже сквозь стены: привычка длиною в год.       И за всей этой увлекательной игрой Барти Крауч-младший помнит, что кубок уже в конце лабиринта и исправить это невозможно, что всё предрешено заранее, что в не-его сундуке, в не-его комнате сидит настоящий владелец этой жизни, так что ничего нельзя сделать со всем этим, — и всё же на одну секунду, на одну-единственную секунду, когда Поттер оборачивается к нему сквозь затягивающуюся листву последнего испытания и улыбается — ему этого хочется.       И он быстро подсказывает ей верное направление просто так, от всей своей тёмной, сгнившей, отвратительной души, как это мог бы сделать настоящий Грюм, прикипевший к девчонке — хотя это не прописано в планах.