Муза Авни

      Лайя медленно скользила пальцами по полкам огромной библиотеки Мехмеда, восхищаясь разнообразием книг и свитков, которые хранили в себе знания веков. Стены, обитые темным деревом, создавали атмосферу уединения и покоя, а мягкий свет ламп освещал страницы, покрытые изысканным почерком. Она чувствовала себя как в сказке, окруженная мудростью, которая веками ждала своего читателя.       Ее внимание привлек один сборник, обложка которого была украшена золотыми узорами. На корешке с гордостью значилось название: «Divan-i Avni». Лайя наклонилась ближе, пытаясь разглядеть детали. Она не знала турецкого, и это вызывало у нее легкое беспокойство. Не в силах удержаться от любопытства, она обратилась к слуге Мехмеда — Каре, который всегда был рядом, готовый помочь.       — Извините, Кара, — сказала она, указывая на сборник. — Что это за книга?       Кара, с безмятежным голосом и глубокими знаниями о библиотеке, ответил:       — Это сборник стихотворений Авни, госпожа.       — Авни? — удивилась Лайя. — Кто он?       Слуга затих, как будто знал что-то важное, но не спешил делиться.       — Вам стоит прочитать его стихи, и вы сами все поймете.       Как только он произнёс эти слова, перед Лайей появился перевод сборника на английском языке. Она с интересом открыла книгу и начала читать. То, что не простить» Маниса, первые дни изгнания 1446 год. Я был не зверем — но стал им в ту ночь. Не кровью — но жаждой. Не пламенем — сажей. Ты крикнула — я не услышал. Мой прочерк — На теле твоём. На памяти. На каждой. Я был твоим повелителем. Я мог быть стеной. А стал — как те, кого ты презрела. Ты глядела с болью. И в этот час Я понял: любовь не бывает без тела. Нет, не так. Не любовь — а моя. Та, что сгорела в порыве проклятом. Ты была солнцем — а я стал змеёй, Что шипит на свет и душит взглядом. Я не прощён. Ни словом, ни сном. И пусть все забудут — я помню, как руки Сжимались — не в ласке. Не в том, Что было до этого — в том, что как мука. Я зову это грехом. Я зову это крахом. И если я султан— то только разрушенный. Маниса — мой суд. Тишина — мой страх. А твой взгляд — приговор… бесконечный. И нужный. «Пепел на сердце» спустя месяцы в Манисе 1447 год. Месяцы пролетели. Всё здесь молчит. Маниса — холодна, и небеса — как свод. Я не искупил. Но в сердце всё горчит Тот момент, когда я потерял твой взгляд. Ты ушла, но в памяти — твоя боль. Не знал, что так могу — быть зверем в разгаре. И этот взгляд — как клеймо на сердце. Он не сполз, Как ржавчина на цепях — запятые в ударе. Ты не простишь. Я знаю. Но что же, если бы Тогда я остался не во власти гнева? Ты была светом. А я — тенью, тёмной. Я обжёг тот свет, разломав его в трещины. Сейчас я — пепел. И сердце — уголь. Дышать мне трудно. Но тянет всё к тебе. Я был тираном. И этим не служил. Но где ты, мой тюльпан? Скажи мне, скажи.       Стихи были проникнуты глубокой страстью и тоской. Каждое слово отзывалось в её сердце. Имена не упоминались, но в каждой строке чувствовалась любовь к Лале. Лайя продолжила чтение: «Ты стала чужой» Возвращения из Манисы, Эдирне 1448 год. Ты стала другой. Не той, что в памяти. Тот взгляд, что был — теперь пуст. Он далёк. Я ждал тебя, как свет в пустыне, но ты Шла молча, не знавший меня шагом. Ты повзрослела. И каждый твой взгляд Тянет меня в прошлое — но не к тебе. Ты стала чужой. И я остался там, Где меня не простила судьба твоя. Ты стоишь передо мной — как чужая. Твои глаза — как море, что давно Не помнит берегов. Не знает, что я В них был когда-то. И в них утонул. Я вернулся, но ты не ждала. Ты не ждёшь меня, не смотришь в глаза. Ты стала собой — но я — стал пустым. И в этом пустом мире ты не моя. «Ты — всё, что я потерял» Попытка восстановления связи, Эдирне 1448 год. Ты стала выше, чем я мог бы мечтать, Твой взгляд — как огонь, что горит на века. В тебе — вся сила мира, вся высота, Но ты остаёшься для меня — только одна. Ты — не просто женщина. Ты — стихия. Ты — свет в тумане, ты — горькая река, Ты — тюльпан, что не дастся без боли, И в каждом твоём шаге — мой страх и тоска. Но я снова здесь. Я вернулся к тебе. Ты стала выше, и я стал другим. Ты — воплощение красоты без замедлений, Ты — магия, что не нуждается в словах. Не смей меня забывать, не закрывай дверь. Я поклоняюсь тому, как ты живёшь, Как ты стала независимой, как ты не веришь В любовь, что разрушила тебя и меня. Ты — воплощение того, что мне не дано, Ты — госпожа, но я — твой слуга. Я воскрешаю в себе тот свет, что был, Я снова хочу быть тем, кто был твой. «Не мой выбор» Твой предатель, Эдирне 1448 год. В сердце моем затмилось солнце, Тюльпан, ты — моё горькое пламя. Ты как звезда, что скрыта в тучах, Твоя любовь — мне клятва, мне страдание. Я отдал тебя, ты — пленница судьбы, Мой выбор — это жертва, без зла и без прощенья. Ты ненавидишь его, и я чувствую боль, Как он тебя касается, как он тебя жжет, Но долг — не обманешь, не повернешь время, Мы с тобой не увидимся, но я в тебе живу. Ты — в руках чужих, в глазах иных, Я же, как тень, отравлен этим выбором. Как мне быть с этим? Как жить, как дышать? Твоя ненависть — мой наказ, моя трагедия, моя жизнь. Но знай, госпожа, ты — в сердце моем всегда, В каждом моем стихе, в каждом моем дыхании. Я буду ждать, хоть бы и в изгнании, Пока не вернешься ко мне, несмотря ни на что. «Тебя больше нет» Я погиб вместе с тобой, Эдирне 1449 год. Ты ушла, и мир затмился мглой, Тени сгущаются, в сердце — пустота. Возлюбленная, ты — мой свет, мой светлый путь, А теперь лишь тьма, и нет меня. Я потерял тебя, как звезда теряет свет, Ты исчезла, и во мне все замерло. Как без тебя мне жить, скажи, как мне быть, Ты была моим воздухом, моей жизнью, моей тенью. Ты ушла, а я остался в забвении, Ты — моя мечта, моя боль и стыд. Теперь твой взгляд — лишь отражение, В памяти твоей, где я — одинокий след. Твои глаза, как небеса в ночь, Были мне светом, что не знал предела. Но ты ушла, и мне осталась лишь память, Твоя тень в сердце — как вечная беда. Может, в конце концов я найду тебя там, Где нет боли, где нет разлуки. Ты не умерла — ты просто ушла, А я все жду, что вернешься ко мне, несмотря ни на что.       Лайя замерла на мгновение осознавая глубину чувств, вложенных в каждое слово. Стихи были полный эмоций и нежности, каждый из них словно призывал ее заглянуть в самую глубину сердца автора. Чем больше она читала, тем яснее становилось: все эти строки были посвящены одной женщине — Лале. Она чувствовала себя одновременно тронутой и смущенной. Мысли заполнили голову вопросом: неужели Мехмед, будучи талантливым поэтом и имея гарем, не посвятил ни одного стихотворения другим женщинам?       — Чтение может открыть множество тайн, не так ли? — раздался знакомый голос Мехмеда.       Лайя обернулась и встретила его взгляд — глубокий и проницательный. Он стоял там, в полумраке библиотеки, как будто сам был частью ее магии.       — Ты пришёл, — произнесла она с лёгким трепетом в голосе.       — Да, — ответил он, его голос был полон нежности. — Закат — время для встреч. Наше время.       Она знала, что хотя видела его истинный облик — величественного и могучего — ему было привычнее приходить к ней человеком именно в этот час.       — Я прочитала стихи… — начала она, но слова застряли у неё в горле.       — Они о тебе — сказал Мехмед, приблизившись к ней и нежно поцеловав в лоб. — Да, Лайя. Авни — это я. Каждое слово было написано с искренностью и любовью. Ты вдохновила меня на создание этих строк.       Девушка почувствовала прилив эмоций: восторг, удивление и легкую зависть к себе прошлой, кто могла стать музой такого великого поэта.       — Но почему ты не сказал мне об этом раньше? — спросила она с легким упреком.       — Я хотел, чтобы ты сама открыла для себя эту истину. Иногда слова могут быть более красноречивыми, когда они произносятся через искусство.       Лайя согласно кивнула.       — Ты не до конца изучила биографию Мехмеда II, — пошутил он, и его глаза сверкнули в темноте.       Лайя улыбнулась в ответ. — Не каждый узнает, что в прошлой жизни великий султан был твоим кузеном.       Мехмед прижал её к себе, вдыхая аромат её волос и наклоняясь к губам. Но Лайя увернулась от поцелуя и выставила руки вперёд, слегка отталкивая его.       — Но кое-что я всё же изучила, — сказала девушка серьёзно. — Жёны султана Фатиха, а особенно Гюльбахар-хатун… Неужели после тюльпана падишах начал любить розы?       Ревность мучила её. Она понимала, что гарем в те времена был нормой, и Мехмед не мог оставить империю без наследников. И все эти шесть веков он не оставался без внимания женщин. Но что поделать с сердцем?       Мехмед усмехнулся. Ему льстила её ревность. Но если бы она знала, что ни одно стихотворение и никакие слова не могут описать чувства, которые он испытывает к ней. К девушке, к которой спустя 600 лет он не остыл; той, что заставила его жить снова, почувствовать себя восемнадцатилетним юнцом, впервые познавшим любовь.       — Любимые цветы Мехмеда ll — тюльпаны, моя королева, — настойчиво произнес он, приподнимая подбородок возлюбленной. — В его сердце никогда не было роз.       Лайя с вызовом посмотрела в глаза мужчины и начала растягивать имя:       — Гююльбаахар-хатун… — задумчиво протянула она. — Роза и весна на турецком. Ведь это ты дал ей это имя.       Она прищурилась; было глупо вспоминать ту, кто уже давно покинул этот мир. Она не сомневалась в любви Мехмеда, но обида говорила за неё. А ещё ей нравилось смотреть на то, как он злится. Он уже был на пределе.       — Значит, не так сильно любил Лале-хатун, — произнесла она, приложив пальцы к губам. — Раз так легко её заменил.       Мехмед ударил по стеллажам, и некоторые ценные экземпляры упали на пол. Она добилась своего, разбушевав и без того горячую кровь мужчины. Он стиснул её плечи, приблизив к своему лицу.       — Никогда я не любил другую женщину! — произнёс он с полной серьёзностью. — Я уже говорил тебе, что стал главой семьи хуже своего отца. Я был одинок, даже имея стольких сыновей и наложниц. Потому что я похоронил своё сердце вместе с Лале и спустя столько веков его воскресил.       Она приблизилась к его губам, прошептав:       — Я знаю… — и жадно впилась в его губы.       В этот миг мир вокруг них исчез; остались только они двое — переплетение душ и сердец. Лайя чувствовала тепло его губ, которое разливалось по всему телу, словно весеннее солнце, пробивающееся сквозь облака. Мехмед ответил на её поцелуй с такой страстью, что она потеряла счёт времени.       Когда они оторвались друг от друга, Мехмед посмотрел на Лайю с нежностью и решимостью.       — Прости меня за эту вспышку, — Мехмед осторожно поцеловал ее в лоб. — мне трудно сдерживать себя когда, речь идет о тебе. Ты должна знать, что каждое мгновение с тобой для меня бесценно. Даже если моя история полна тени, ты — мой свет.       Лайя замерла. В его словах звучала искренность, которая пробуждала в ней надежду. Она сделала шаг назад, чтобы лучше рассмотреть его лицо.       — Я не сомневаюсь в твоей любви, Мехмед, — в ее голосе звучала решимость. — Ты пережил столько времени и столько женщин, что порой мне тяжело думать об этом. Если бы я не приехала сюда, мы бы так и не встретились.       — Ты действительно думаешь, что судьба не свела бы нас? — Мехмед усмехнулся. — Не будь я связан с этим город, я бы нашел тебя где угодно, раньше твоих друзей.       Мехмед взял ее за руку; его прикосновение было теплым и уверенным.       — Я не могу изменить прошлое, но могу создать будущее. Ты не просто часть моей истории; ты моя новая глава. И я хочу написать ее вместе с тобой.       — Мехмед, — тихо произнесла она, а что если наше будущее будет полным препятствий? Что если тени прошлого снова дадут о себе знать?       — Тогда мы будем бороться вместе, — ответил он уверенно. — Мы сможем преодолеть все, если будем рядом с друг другом. Я больше не допущу ошибок прошлого. Я не собираюсь сдаваться и не позволю, чтобы кто-то или что-то разрушило то, что между нами.       Лайя посмотрела на него, её глаза наполнились пониманием и теплом. В этот момент между ними установилась особая связь, соединяющая прошлое и настоящее, слова и чувства, тюльпаны и перья.       Мехмед подошёл ближе, его взгляд был наполнен теплотой и воспоминаниями.       — Ты и в прошлом была моей музой, — начал он тихо. — Благодаря тебе я стал тем, кем являюсь сейчас. Когда ты покинула этот мир, я думал, что часть меня ушла вместе с тобой. Но теперь, глядя на тебя, я понимаю, что потерянная часть вернулась ко мне.       Лайя почувствовала, как её сердце забилось быстрее.       — Мехмед, ты мог бы написать для меня стихотворение в этой жизни? Только для меня.       Он улыбнулся и, взяв её руку, произнёс: О, моя госпожа, краса мира, Ты — мой Стамбул, мой свет и мой покой. Авни пьян от твоей красоты, В твоих глазах — мой мир и мой прибой. Когда ты смотришь — гаснет ночь и меркнет день, Ты — тишина в буре, и буря в тишине. В одном вздохе твоём — тысяча стихий, Что сжигают меня, но я живу в огне. Если мне суждено однажды умереть, Пусть моя кровь не избежит твоей руки. Пусть сердце моё падёт у твоих ног, Как павший воин — без крика, без тоски. Ты — мой восторг, и ты — моя печаль, Ты — солнце в зените и сумрак в дали. Мои стихи — лишь след от твоей тени, Мои слова — след пыли на шёлке любви. Свет мой, тюльпан мой, дыханье судьбы, Сквозь века идёшь ко мне, как клятва. О, если Авни ещё держит перо — То лишь для тебя, моя правда.       — Это… обо мне? — Лайя прошептала, словно боясь спугнуть магию. Мехмед кивнул.       — Не обо мне, не о времени, не о прошлом. О тебе. И для тебя.       — Это прекрасно, — прошептала она. — Но я хочу услышать весь сборник на турецком языке.       — Конечно. Я прочту тебе каждый стих, и мы вместе погрузимся в мир поэзии.       — Мехмед, научи меня турецкому языку. Я хочу понимать тебя без переводчиков, чувствовать каждое слово так, как ты его чувствуешь.       — Желание моей госпожи превыше всего. Мы начнём завтра.       Их руки переплелись, а сердца били в унисон, предвкушая новое совместное путешествие в мир языка, поэзии и любви.

***

      Позже, когда вечер сменился ночью, Лайя вернулась в библиотеку. Свечи отбрасывали тени на стены, и Мехмед в истинном облике, склонившись над старинным томом, держал в руке каллиграфическое перо.       — Ты всё ещё пишешь? — спросила она мягко.       Он поднял глаза и жестом подозвал её ближе. На полях сборника «Divan-i Avni», среди строк, написанных века назад, проступали новые слова — его почерк был чётким и уверенным.       — Это будет последняя страница. Но не последняя история, — сказал он. Она встала за его плечом, наблюдая, как он вписывает строку за строкой. И на самой последней строчке он вывел:       «Для Лайи, что вернула голос тому, кто уже молчал.»       Он закрыл книгу с легким вздохом и затем протянул ее ей.       — Пусть теперь этот сборник принадлежит тебе. Как и сам поэт.       Лайя осторожно приняла книгу, ее пальцы коснулись обложки, и она почувствовала тепло его рук. Внутри нее разгоралось чувство, которое она не могла описать словами — это было нечто большее, чем просто любовь; это было единение душ.       — Мехмед, — сказала Лайя глядя ему в глаза, — твоя история — это не только строки на страницах. Это то, что мы пережили вместе. И однажды я прочту ее нашим детям.       Мехмед улыбнулся, и в его глазах блеснул восторг.       — Как Всевышний создал Еву для Адама, так и тебя создал для меня, о из ребра моего сотворенная, — произнес Мехмед, по-собственнически впиваясь в губы девушки.       Лайя, привыкшая к его настойчивости и ревностному характеру, лишь сильнее прижалась к своему завоевателю, с охотой углубляя поцелуй. В этот момент она почувствовала, как их души переплетаются, создавая невидимую нить, связывающую их навсегда.       Каждый его прикосновение было наполнено страстью и нежностью, и она знала, что между ними существует нечто большее, чем просто физическая связь. Это была любовь, способная преодолеть любые невзгоды.       Ночь углублялась, а свечи продолжали гореть, освещая их лица и тела. Их связь была сильнее времени и пространства. Они были не просто поэтом и музой, встретившимися спустя века, а возлюбленными на этом пути, готовыми встретить любые преграды вместе.