Их звали «Свобода»

«Война за независимость — последний официальный вооруженный конфликт в череде так называемых расовых войн, длившихся по разным оценкам с восьмого-десятого века по двадцатый… Война за независимость… дала эльфам вновь возрожденное, номинально автономное государство и юридически закрепило расовое равенство на глобальном уровне. Однако историческая практика показала, что Второй Цинтрийский договор оказался для международного права юридически невалидным.»

Отрывок из лекции по новейшей истории. Оксенфуртский университет, 2007 г.

Вызима, 1946 год — Скорый поезд «Вызима — Горс-Велен» задерживается на десять минут. Скорый поезд «Вызима — Горс-Велен» задерживается на десять минут, — устало, гнусаво и как будто раздраженно бормотал женский голос через громкоговоритель. — Встречающие и провожающие, пожалуйста, отойдите от путей. Встречающие и провожающие, пожалуйста… Исенгрим дернул уголком губ, оглядываясь по сторонам. Перрон был переполнен. Толпа сливалась в однородную грязно-серую массу бледных лиц, поношенных пальто и монотонного гула, терявшегося на фоне шума поездов — их редких оглушающих гудков и скрипа колес о рельсы. Этот омерзительный скрежет металла о металл был так похож на… Исенгрим на секунду зажмурился и тут же резко качнул головой. Нет. Не думать. Об этом думать нельзя. Глубокий вдох. И медленный выдох. Сфокусироваться хоть на чем-то, и тогда эти картинки перед глазами не возникнут. Выцепить хоть что-то… В однородном нечленораздельном слиянии голосов на секунду прорезался тонкий пронзительный детский плач. Он время от времени тонул в общем шуме, а потом опять пробивался сквозь него, точно через воду. Исенгрим повертел головой и увидел у одной из дальних стен женщину в черном шерстяном пальто. Оно было поношенным, мокрым от стелющегося над перроном не то тумана, не то смога и, наверное, когда-то было коричневым, но сейчас почти сравнялось с его по цвету. Женщина держала на руках кричащий сверток, обмотанный сверху дополнительным слоем из пухового платка, и старательно пыталась его укачать, лихорадочно всматриваясь в чужие лица. Но ребенок не унимался. Этот крик, такой надсадный, докучливый, тонкий… Канава вдоль разрушенного дома. Его обглоданные снарядами руины. Чавкающая осенняя грязь под ногами. И такой же сверток на дне пропаханной земли. Исенгрима кто-то толкнул, задев плечом, и тот лишь чудом не взвел курок спрятанного под пальто пистолета — рука уже дернулась под полу. Спасло лишь то, что Исенгрим специально закрепил кобуру на поясе так, чтобы ее было максимально неудобно доставать. Этой заминки хватило, чтобы прийти в себя. Вызима. Перрон вокзала. Весна. Не осень. Грязные лужицы, раскиданные по всей платформе причудливыми разводами, возникли из-за подтаявшего рыхлого снега и грязи со стеклянной крыши, а не из-за затяжных ливней, пропитавших вместе с кровью не укрытую асфальтом землю. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Взгляд зацепился за нескольких людей в шинелях на костылях и с перемотанными руками, но Исенгрим быстро отвернулся. Сталкиваться со своим собственным отражением и вспоминать, какой отметиной на лице заплатил за полный набор конечностей, он не хотел. Поезд задерживался. Вокзальные часы опаздывали. Одна из стрелок застревала, подрагивая, на каждой десятой секунды. Так же себя вели и часы Эйнана после того, как поймали вместо него пулю в сердце. Исенгрим нащупал в кармане пальто корпус часов и осторожно огладил вмятину по центру. Рядом с ними болталась и зажигалка Вела. В другом кармане — четки, в штанах с той же стороны — портсигар. И похоронка на имя Дараэля вместе с его документами. Свои, выданные военной канцелярией, он благополучно где-то потерял. Да и, честно, ему они не сильно были нужны. Ветер ударил в спину, и Исенгрим даже сквозь пальто почувствовал холод. Казалось, люди его не замечали, занятые собой и друг другом. Они все куда-то спешили, им всем куда-то было надо попасть. Кого-то дождаться. Но не ему. Честно, он не совсем понимал, что здесь делает. Гнусавый голос диктора продолжал что-то бормотать, а люди вокруг — шуметь. А у Исенгрима внутри была тишина. Абсолютная и холодная, как этот пронзительный мартовский ветер. В ней нельзя спрятаться, но можно было потеряться. Зачем он здесь вообще находится? Почему он? Уже не единожды задаваемые самому себе вопросы так и остались без ответа. Исенгрим, помедлив, полез за сигаретой. Не потому что хотелось, а потому что… привык. На фронте он много курил. Фильтр, казалось, намок за те несколько секунд, что потребовались Исенгриму, чтобы его достать и зажать во рту. Зажигалка выбила огонёк не с первого раза. Исенгрим сделал глубокую затяжку, ощущая, как горький дым наполняет легкие, но не чувствуя по этому поводу ровным счетом ничего. «Приелось», — говорил он сам себе. И прекрасно знал, что врал. Потому что, когда что-то приедается, тебе все еще чего-то да хочется. А Исенгриму уже давно ни черта ничего не хотелось. Хотя, ладно. Находиться здесь не хотелось. Не хотелось возвращаться в квартал и смотреть в глаза тете Айфе и вдове Дараэля. Искать бестолковые слова соболезнования, которые не передадут и сотой доли того, что испытывал он, никак не помогут потерявшей сыновей матери и жене, лишившейся в одночасье мужа, отца своего ребенка и надежды. Никакие слова не дадут ответа на вопрос «почему он, а не ты?». Даже если тот не прозвучит прямо. Именно поэтому Исенгрим медлил. Поэтому торговался с собой. Убеждал сам себя, что новости по кварталу разносятся быстро, а весть о том, что Майрин разбился в одном из полетов, уже давно пришла через кого-то из соседей в Вызиму. А тот факт, что Дараэль — тот самый Дараэль, умудрившийся даже в окопе радоваться рождению дочки, как будто творящегося вокруг них ужаса не существовало — перестал писать в принципе, должен был уже сказать достаточно его семье. И опоздавшая похоронка никакой роли не сыграет. А значит он смело может затушить бычок сигареты, сесть на поезд и вернуться домой… В их опустевший дом на окраине леса, где он будет совершенно один. Женщина-диктор настойчиво просила людей отойти от края платформы. Поезд приближался. В голове Исенгрима мелькнула какая-то неясная, но почему-то пугающая мысль. Даже не мысль, а скорее образ. Рельсы, мужчина в черном пальто на них, разможенный в фарш, поезд… Спина одеревенела. Он слишком долго стоял болезненно прямо, непроизвольно вытянувшись по стойке «смирно». Поэтому сейчас приходилось сильнее опираться на пятки, чтобы не упасть. Голова болела. Сильно. В глаза будто насыпали песка. «Сейчас-сейчас, только сигарету докурю…» — подумал он, так и не окончив про себя мысль. А поезд был все ближе, все отчетливее скрежетали колеса по рельсам, начиная тормозной путь, все отчетливее пахло горящим в котельной углем. Бетон перрона такой скользкий. На нем так легко поскользнуться и рухнуть вниз… Почудился запах крови, преследовавший его всю войну. Может, это знак?.. — …А кто у вас? Исенгрим вздрогнул от того, насколько близко раздался чей-то женский голос. Он машинально обернулся, ища источник, но почти не сомневался, что вопрос был адресован не ему. Однако, к своему удивлению, он столкнулся с внимательным и цепким взглядом двух светло-голубых, как аквамарин, глаз. Смотревших на него глаз. Те, правда, на секунду округлились, стоило ему повернуться изуродованной половиной лица. Улыбка d’hoine, а это была именно она, тут же из сочувствующей стала натянутой. Исенгрим нахмурился, медленно выдохнув в сторону дым от последней затяжки, и скользнул по женщине быстрым оценивающим взглядом, прежде чем отвернуться. Утруждать себя ответом он, конечно же, не стал. Все в ней — от кончиков завитых белокурых волос, прикрывавших идеально округлые уши, до заложенных за спину двухъярусного кейп-пальто рук — просто кричало на какой стороне воевала ее семья. В миловидной для человека внешности не было ни следа затерявшейся где-то в дальней родне Старшей крови. Зато свежая и явно не изношенная одежда вместе с легким макияжем прозрачно намекали, что покупка новых вещей для этой женщины даже во время войны не была затруднительна. Исенгрим мог поспорить, что перед ним коренная горожанка, выросшая на тихих улочках Старой Вызимы. Например, Цветочной. Вряд ли жительница более приближенных к Северному кварталу улиц сама бы подошла к эльфу. И от того ее вопрос был вдвойне раздражающим. Он понял, что она имела в виду. Черная юбка, черная блузка, чьи рукава выглядывали из-под пальто, и заплаканные глаза со свежими синяками от недосыпа. «А кто погиб у вас?» Родной брат и четверо двоюродных. Возможно, кто-то из тех, кто убил в боях ее отца, брата или жениха — или по кому она там лила слезы. Не ей его утешать и не ему ее жалеть. Поэтому Исенгрим и хотел молча выбросить сигарету и сделать, что задумал, но d'hoine оказалась настойчивой, видимо, решив, что у него к шраму прилагается и контузия. — Кто погиб у вас? — мягче, но чуть громче повторила свой вопрос она. Исенгрим резко обернулся, уже собираясь ее послать, но замер, увидев небрежно обмотанный вокруг шеи светло-желтый шифоновый шарфик. Почти точно такой же, которым они застелили дома поминальный столик у погребального ясеня в память о тёте Лиа. Все слова куда-то делись. А мимо них пронесся алый поезд, и шарфик, подхваченный порывом ветра, улетел вместе с ним. Женщина охнула и сделала пару шагов следом, но быстро сдалась, поняв, что вещица даже если не утеряна безвозвратно, то безнадежно испорчена, если упала в грязь или на рельсы. Они оба на несколько секунд замерли, глядя ему вслед. А затем Исенгрим вздохнул, выбросил бычок на пол, затушив его, и пошел прочь. — Постойте! — окликнула его d'hoine, поспешив за ним. Ее каблуки гулко стучали по бетонным плитам. Но разницу на голову в росте они компенсировали лишь номинально — длина шага у них была совершенно разная. Как и умение лавировать в толпе. — Да пос… простите, — судя по всему, в очередной раз в кого-то врезавшись, извинилась она. — Да постойте же вы! Исенгрим остановился и сделал шаг в сторону, разворачиваясь, чтобы это недоразумение не впечаталось ему в спину. Та запнулась, но к своей чести хотя бы не упала. Она бросила на него недовольный взгляд, но быстро взяла себя в руки, вернув на лицо понимающую улыбку. И этим начинала уже откровенно злить. Исенгрим приподнял бровь. — Ну, стою. И? Кажется, подобное начало разговора не входило в ее планы. — Простите, если задела… — помявшись, начала она. — Мое внимание к… — она запнулась. Взгляд быстро метнулся к изгибу шрама, но тут же сфокусировался обратно на глазах. — Вашей внешности было излишним. Исенгриму этот парад лицемерия нравился все меньше. — Мне не привыкать. Это все? И снова эта неуверенность, как будто он сказал что-то очень для нее неожиданное. Тяжело, наверное, жить в мире, где все не идет по твоему идеальному сценарию. — Нет. Просто… там, — она кивнула в сторону перрона. — На вокзале, вы были… вы показались мне очень потерянным. Исенгрим тяжело вздохнул, запрокинув голову. Это начинало утомлять. — Просто я хотела сказать, что… — Вам показалось, — оборвал ее Исенгрим и продолжил путь к выходу. К счастью, на этом разговор себя исчерпал. Вызима сильно изменилась за десятилетие войны. И пусть до столицы Темерии докатились лишь ее отголоски, дыхание ее главных спутников чувствовалось повсеместно. Изменения Исенгрим заметил сразу же, выйдя из здания вокзала на улицу. Фонтан перед ним не работал — Исенгрим слышал, что во время бомбежек нильфы смогли повредить водопровод. За мраморным бортиком стояла грязная черная талая вода, скопившаяся явно не за один день. В ней плавали окурки, какие-то бумажки и прочий мелкий сор, а вокруг фонтана с мрачным видом сидело несколько человек с ведрами и бидонами. Видно, ждали, когда включат воду, чтоб набрать. Большинство магазинов и киосков было закрыто или вовсе заколочено досками, поверх которых висели таблички «Закрыто до лучших времен». На прилавках в торговых рядах продавали лишь самое необходимое: черный хлеб, соль, спички и керосин. И даже за такими мелочами на улицах выстраивались огромные тихие очереди. Примечательно, что мужчин в них почти не было — сплошь женщины, старики и очень рано повзрослевшие дети. Почти на каждом облупившемся и выцветшем углу вперемешку с агитационными плакатами висели предложения о скупке драгметаллов. Поверх них люди вывешивали свои маленькие рукописные объявления в духе «куплю хлеб», «продам пальто» или «меняю сахар на мыло». Снег в городе почти сошел, но в тенях все еще высились талые грязные сугробы, а в лужах цвели радугой пятна бензина и мазута. Весна пыталась очистить воздух холодным ветром и запахом свежей зелени, но у нее это плохо получалось. Дым производств за время отсутствия Исенгрима захватил все больше улиц. Теперь он мешался с едким ароматом карболки и хлорки, разлитым по подвалам в качестве дезинфекции. Профилактика эпидемий. Исенгрим слышал, что в Темерии совсем недавно подавили вспышку брюшного тифа. Пройдя мимо надрывно кашляющего в переулке прохожего, у которого хмурая ребятня втихую стащила пустую бутылку, чтоб позже сдать, как стеклотару, Ис двинулся в сторону квартала. Отсрочивать неизбежное было бесполезно, а значит, нужно было просто собраться с духом и встретиться лицом к лицу со своим страхом. Это правило неоднократно спасало ему на фронте жизнь. Однако, чем ближе подходил Исенгрим к родным улицам, тем больше замедлял шаг. Не потому, что трусил. А потому, что не узнавал окрестности и то и дело останавливался, чтобы свериться с редкими указателями на углах домов. Он слышал, что в квартале было несколько пожаров — из-за бомбежек, из-за вспыхнувших на фоне войны расовых волнений, просто несчастных случаев, но не думал, что все будет настолько плохо. Домов стало меньше. Сильно меньше. Некоторые сгорели целиком, оставив только обгорелые руины, некоторые, опустевшие, начали разбирать на дрова. Вместо стекол — черные провалы или сколоченные из чего ни попадя заслонки. На стенах следы копоти. Въевшейся настолько, что, кажется, ее уж не отмыть. Уцелевшие здания были точно смертельно больные: покосившиеся, с осыпающейся выцветшей черепицей, с закопченными фасадами. Прохожих почти не было. Когда-то оживленные кварталы стали полупустыми. Исенгрим знал, что многие оседлые бежали на фронт, чтобы присоединиться к войне за независимость, или наоборот — укрыться от нее, но… Смотреть в редкие болезненно-бледные или пожелтевшие лица местных с потухшими взглядами и почти никого не узнавать было… странно. Детей почти не было видно. На одном из домов поверх сорванного агит-листа было от руки написано два адреса: первый — пункт раздачи, второй — дом с часами приема лекаря. Запах химикатов, смешанный с гарью, стал просто невыносим. «Вот она, цена войны за независимость», — про себя горько усмехнулся Исенгрим. Они победили. По крайней мере, на бумаге. Но полуразрушенный старый-новый дом в Долине куплен ценой боли и смертями тысяч оседлых и вольных эльфов, проливших свою кровь на войне и погибших в тылу. Стоило ли оно того? Исенгрим не знал. Время покажет. Дом Мэвисов оказался заколочен, а поверх двери был нарисован черный крест. Знак того, что в доме, очевидно уже пустом, был кто-то чем-то серьезно болен. Соседний дом родителей Торувьель и вовсе сгорел дотла. Исенгрим поджал губы, но продолжил идти вперед. К дому тети Айфе. И уже почти начал молиться всем мыслимым и немыслимым богам, чтобы там хотя бы кто-то был. Родная третья линия за время войны стала едва ли не пограничной с людскими кварталами — ведь остальные попросту не сохранились. Поэтому Исенгрим несильно удивился, когда заметил на этих улицах куда больше людей. Небогатых и провожающих его внимательным и недобрым взглядом людей. Но чего Исенгрим точно не ожидал увидеть, так это шастающих в гостиной тети Айфе, как у себя дома, клерков, обсуждающих, что и как тут можно продать. Один из них, низенький и обрюзгший, махнул рукой в сторону швейной машинки тетки: — Машинка Зинлер, почти в идеальном состоянии. Запишите, господа, выставим на торги. — Вы уверены, сэр?.. Все-таки сейчас кризис и самостоятельный пошив одежды обойдется дешевле, чем ее покупка… Толстяк махнул перед собой рукой. — Я вас умоляю! Единственное, что окупит покупку этой развалюхи — ломбард на первом этаже и продажа всего ненужного. А мне, уж простите, швейные принадлежности ни к чему, как и односпальные кровати наверху — там будет склад. К слову, вы же ничего не перепутали? Двуспальную я себе оставляю, а две односпальные продаю. Дайте-ка посмотреть документы… — Что здесь происходит? — отчетливо, но тихо произнес Исенгрим, глядя на разворачивающуюся сцену. Трое людей в поношенных костюмах на него обернулись. Толстяк нахмурился и недовольно скривился, пробубнив себе под нос что-то в духе «опять эти эльфы». — Эй, мистер! — уже на порядок громче обратился к нему он. — Это частная территория, выйдите прочь и не мешайте проводить опись! Исенгрим почувствовал, как что-то жуткое, злое и холодное поднялось внутри него. Он захлопнул за собой дверь и сделал шаг вперед, повторив на порядок громче: — Я еще раз спрашиваю, что здесь происходит? Обычно переговоры вел Эйн. Добродушный и всегда стремившийся к мирному соглашению Эйн. Какая незадача, что он уже мертв. Исенгрим знал, что этот тон обычно производил пугающее впечатление на людей. За последние годы, проведенные на фронте, он стал больше говорить, ведь Эйнан погиб лишь тремя месяцем позже Вела. А потому Исенгрим был вынужден начать говорить сам за себя. И, какая жалость, терпимости к людям в нем на тот момент оставалось крайне мало. А к текущему дню и вовсе почти не было. Особенно к падальщикам. Толстяк с недовольным видом вжал голову в шею, пока двое его спутников отступили на полшага, прикрывшись бумагами, как щитом. — Мистер, повторяю еще раз: покиньте помещение! Исенгрим медленно растянул в улыбке губы. Так же, как делал всегда тихий и скромный Фейли, подорвавшийся на мине. Его тело Ис опознавал по рукаву и четкам. Наклонившись к явно не понимающему, по насколько тонкой грани он сейчас ходит, d'hoine, Исенгрим почти что вежливо констатировал: — Покинешь помещение сейчас ты. Причем не факт, что с целыми руками и ногами. Особенно если не прекратишь болтать не по делу и не начнешь отвечать на мои вопросы. А я, кажется, был предельно конкретен при его формулировке: что. Здесь. Происходит? — Опись имущества, сэр, — вместо толстяка ответил один из клерков, и Исенгрим поднял глаза на него. Брякнувший это паренек лет двадцати-двадцати пяти (да, Исенгрим на фронте научился-таки различать их возраст на глаз) под перекрестными взглядами своего коллеги и Исенгрима тяжело сглотнул. — Д-данный дом продан мистеру Фоули, — он кивнул в сторону толстяка. — Под организацию ломбарда, совмещенного с жилыми помещениями. Поэтому мы сейчас проводим опись имущества бывших владельцев, чтобы… — Какого черта, вы ему это объясняете?! — вспылил раскрасневшийся толстяк и указал пальцем на Исенгрима. — Это мой дом! Я его не приглашал! Так выставите его отсюда! — Мы не охранники и не вышибалы, сэр, — сухо хмыкнул второй клерк с подозрением поглядывая на Исенгрима. В его взгляде не было приязни. Скорее, наоборот. Подозрительность и враждебность, но он не спешил озвучивать свои выводы. Толстяк раскраснелся еще сильнее и завопил, точно свинья, которую режут: — Что?! Вы хотя бы понимаете, что говорите?! Я купил этот дом! Я отдал вам свои деньги! А вы не в состоянии вышвырнуть какого-то вшивого… Исенгрим молча положил ему руку на горло и сжал, перекрывая этому d'hoine воздух. — М-мистер!.. — тот клерк, что помоложе, засуетился и замахал руками, не решаясь при этом подойти. — Не надо, прошу вас!.. — Сэр, — спокойно перебил его второй, ничуть не меняясь в лице. — Боюсь, если вы продолжите в том же духе, я буду вынужден вызвать полицию. Исенгрим же молча продолжал душить этого грязного d'hoine, слушая его хрипы и отмечая, что несмотря на грузное брыкающееся тело в нем совсем не было силы. Чужое лицо медленно, но верно наливалось синевой. — Ми-мистер, в-вы же его убьете!.. — Сэр, на счет «три» я зову полицию. Раз. Исенгрим закатил глаза и с силой оттолкнул эту задыхающуюся свинью от себя на диван. Та, вращая выпученными глазами, отчаянно пыталась перевести дыхание, пока над ним с бесполезными причитаниями кудахтал молодой клерк. Исенгрим достал из кармана, в котором лежали четки Фейли, платок и вытер руки. Клерк постарше изо всех сил старался оставаться спокойным. — Ты, — глядя на него, спокойно и четко произнёс Исенгрим. — Ты тут кажешься посообразительнее. Будь так добр, пожалуйста, — едко протянул он, убирая в карман платок. — Ответь наконец-то на мой вопрос и не заставляй его повторять в третий раз. Тот помедлил с ответом. — Я не имею права разглашать решения касательно государственной собственности, кому попало. Для начала представьтесь, сэр. Исенгрим глубоко вздохнул, запрокинув голову и сжав переносицу. — С выводами касательно тебя я поторопился. Хорошо, потратим время на озвучивание очевидного. Я один из хозяев этого дома, который вернулся с войны и какого-то черта обнаружил в нем не оставленных здесь женщин, а троих делящих их имущество незнакомых мужчин, — Исенгрим развел руками и достал пистолет, сняв его с предохранителя. — А это глок, и он заряжен. И если у вас еще оставались сомнения, на какой именно стороне я воевал, то уточню — не на людской. Будете проверять, сэр, или наконец-то ответите на мои вопросы? Молодой клерк что-то нечленораздельно пискнул, пока второй, сжав губы в тонкую линию, увещевающе-спокойно ответил: — Уберите пистолет, сэр. Я отвечу на все ваши вопросы. Давайте поговорим как цивилизованные люди. Несмотря на подчеркнутую вежливость и замершую на лице восковую маску, Исенгрим все прекрасно читал по глазам. А в них отчётливо горели презрение и ненависть. Исенгрим усмехнулся, демонстративно грохнув стул посередь комнаты так, чтобы заблокировать им доступ к двери и держать в поле зрения всех троих. Сел, держа пистолет на коленях. — Какая жалость, что я не человек. Итак? Какого черта частная собственность внезапно стала государственной? Где хозяйка дома и ее невестка? — Сдохла эта сука, сдохла… — пробубнила себе под нос очнувшаяся свинья. На ее несчастье, слишком громко. Исенгрим встал и уже сделал к этому безмозглому d'hoine шаг, чтобы научить манерам, как оставшийся рядом с ним клерк почти по-женски завизжал, загородив его собой: — Нет! Нет! — Увы, это так, сэр, — подтвердил эту гнусь выбранный в качестве переговорщика человек, и только это заставило Исенгрима остановиться. Он медленно развернулся, неверяще на него глядя. — Мои соболезнования, сэр, — без следа всякой искренности, зато с здравой долей опасения произнес он. — Но бывшая хозяйка дома Айфе Фа… — он заглянул в документы и замялся, испытывая явные трудности с произношением длинной фамилии. — Фа-ильти… — Не похабьте наше имя своим ртом. Тетя Айфе… скончалась? — недоверчиво повторил Исенгрим, с трудом пытаясь уложить сказанное в голове. Но… как? Ей было едва за семьдесят. Такой смешной срок для эльфки! Да, она была оседлой в черт знает каком поколении и человечья примесь крови в ней была сильна, но не до такой же степени! Оседлые рано стареют. Но живут они немногим меньше чистокровных Aen Seidhe. По их меркам, конечно. Или… все намного проще, и она погибла во время одного из налетов на завод? В голове стало пусто. Еще одна ниточка, которая его связывала с прошлым, оборвалась. Забавно, что вероятно именно из-за войны, ради которой они с братьями отдали все. Какая ирония. — Да, сэр. Согласно медицинскому заключению, ее скосило острое воспаление легких. Увы, это довольно распространенная ситуация в кварталах, сэр. Особенно во время войны. Ее муж погиб еще во времена революции, младший сын — в ходе последней войны. Об этом сообщили соседи, а дома было найдено похоронное письмо на его имя, составленное военной канцелярией нильфгаардско-эльфийских войск, — на этих словах в голос d'hoine просочилось настоящее отношение. Он ненавидел нильфгаардцев, как всякий истинный темерский патриот. А потому ненавидел «переметнувших предателей» нелюдей, выбравших в ходе Войны за независимость свою сторону. Исенгрим криво усмехнулся, глядя в стену. — Так как старший из ее сыновей уже десять лет значится пропавшим без вести, он также признан погибшим. В свете этого и отсутствия каких-либо иных родственников со стороны мадам Айфе, являвшейся владелицей дома, тот по статье двести сорок пять гражданского кодекса в части третьей, касающейся муниципальной собственности… У Исенгрима сдали нервы. — Я Дараэль Фаольти! Я! — он достал из кармана подготовленные документы почившего кузена и бросил их клерку в лицо. — А это мой дом! Который вы, с какого-то ляда, продали, минуя мою жену и ребенка! Или хотите сказать, что те тоже слегли с воспалением легких?! Клерк озадаченно посмотрел в паспорт и обратно на Исенгрима. — Но… вы же… умерли… Исенгрим выразительно приподнял бровь, чувствуя, как от бешенства лицо перекашивает все сильнее. — Ясно, ошибка, — поспешно кивнул старший клерк. — Так бывает… — Где моя жена?! — Не знаю, сэр. Она здесь не прописана. У Исенгрима руки сжались в кулаки. Ярость застилала глаза, выметая остатки самообладания и всего, что хотя бы напоминало о былой рациональности. Хотелось орать, ругаться, громить все, что попадется под руку. Разбить эти три сучьи рожи и колотить их до тех пор, пока их крики не затихнут, а костяшки не сотрутся в кровь. Пока в этом тоже опустевшем доме не останется никого. Кроме него. Опять. Он опять остался один. Исенгрим сжал спинку стула, чувствуя, как ярость сменяется слабостью и чем-то, отвратительно похожим на отчаяние. — М-м-мистер?.. В-вы в порядке? — все так же срываясь на фальцет, уточнил молодой клерк. Исенгрим резко качнул головой. Нет. Он не был в порядке. — Пошли вон, — спокойно приказал он, с грохотом возвращая стул на место. — Мои документы с ключами на стол, свои засуньте себе в задницу и пошли отсюда вон. — Сэр… — Вон! — гаркнул Исенгрим, указывая пальцем на дверь. Глок все еще был зажат во второй руке. Спорить с неуравновешенным эльфом с заряженным пистолетом никто не решился. К счастью. Потому что благоразумия в Исенгриме осталось слишком мало, чтобы сдержаться. Старший, выполнив требования, подхватил под руку мальчишку, и они вместе потащили на выход несостоявшегося «покупателя». Тот еле переставлял ноги, но недовольно зыркать на Исенгрима не переставал и даже, проходя мимо него, вякнул: — Я это так не оставлю. Исенгрим ещё раз с грохотом переставил стул, резко обернувшись в сторону этой свиньи, но дверь уже закрылась. Сердце бешено стучало в висках. Исенгрим зажмурился, сквозь стиснутые зубы пытаясь сделать хоть один-два глубоких вдоха и выдоха, но не получалось. Вот зачем, зачем он это сделал? Зачем он вообще сюда приехал? Резко отбросив пистолет на стол, Исенгрим сжал переносицу двумя пальцами и рухнул на многострадальный стул, закрыв лицо руками. Слез не было. Хоть одной связной мысли тоже. Только слепая и глухая ярость на весь мир не пойми за что. Наверное, в первую очередь за то, что тот в очередной раз лишил его надежды. Исенгрим не знал, сколько так просидел, но в какой-то момент стало тихо. И в доме, и в голове, и в сердце.