И вперёд по новой

Утром следующего дня, как и было обговорено, Гарри и Гермиона пришли в кабинет директора Диппета. Гарри рискнул также привести Тома, ведь изначально благодаря нему начались поиски всей информации. Диппет встретил их в своем кабинете сдержанной улыбкой. Кабинет, казалось, совсем не изменился после вчерашней передряги, каждая вещь стояла на своем месте, словно и не было никакого боя. Гарри выдохнул, значит, они прибрались достаточно хорошо. Диппет указал им на кресла у своего стола и жестом пригласил садиться. — Итак, мистер Перевелл, мистер Реддл, мисс Рейвенкло, — начал он, когда они заняли свои места. — Я надеюсь, вы осознаете серьезность ситуации. Обвинения, выдвинутые против профессора Дамблдора, требуют тщательного расследования. Но по некоторым моментам из того, что вы предоставили, ему уже выдвинули обвинения, сейчас суд состоится над ним по нескольким факторам. К чему я это, если в будущем у вас найдется еще какая-то информация, то суд уже будет проходить за закрытыми дверьми, без учета свидетелей и общего народа. Гарри кивнул, чувствуя, как в животе зарождается привычное волнение. Он переглянулся с Томом. Посмотрел на Гермиону, а она выглядела чуть бледнее, чем обычно. — Мы понимаем, директор, — ответил Гарри. — Мы готовы предоставить все известные нам факты и сотрудничать в расследовании. На суде я так же готов выступать. К сожалению, ни Том, ни Гермиона не будут прямыми участниками суда, но займут сторону обвинения. Гермиона помогла со сбором улик. Несколько часов спустя все трое вышли из кабинета Диппета, оглушенные объемом информации, которую им предоставили. Диппета они слушали внимательно, задавали острые вопросы и были настроены серьезно в этой ситуации. Вымотанные, они направились в Большой зал, где их уже ждал аврор, собиравшийся проводить их в министерство. Зал суда Министерства магии был переполнен. Воздух гудел от шепота, тяжелых взглядов и напряжения, которое висело, как грозовая туча. Члены Визенгамота, выстроившиеся за массивным дубовым столом, казались каменными изваяниями — их лица были бесстрастны, но в глазах читалось нечто большее, чем просто судейская холодность. Это был страх. Страх перед тем, что сейчас откроется. Альбус Дамблдор стоял в центре зала, его обычно величественная фигура казалась меньше, словно сжавшейся под тяжестью обвинений. Его длинная серебряная борода, некогда сиявшая, как лунный свет, теперь выглядела тусклой, а взгляд, всегда такой проницательный, был устремлен куда-то вдаль — будто он уже видел конец этого спектакля. Гарри Поттер сидел среди зрителей, его пальцы впились в подлокотники кресла. Зеленые глаза, холодные и острые, не отрывались от Дамблдора. Он ждал этого момента. Ждал правды. — Министерство магии обвиняет Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора в злоупотреблении служебным положением, сокрытии преступлений и преднамеренной дискриминации учеников Хогвартса по признаку крови, — провозгласил глава Визенгамота, его голос эхом разнесся под сводами зала. На скамье свидетелей сидели те, чьи жизни были сломаны. Бывшие ученики, так и не получившие заветных писем из Хогвартса. Родители, чьи дети исчезли при загадочных обстоятельствах. Преподаватели, которых заставили молчать. Первой поднялась женщина в поношенной мантии, ее руки дрожали. — Мой сын… — ее голос сорвался. — Он должен был стать волшебником. Мы ждали письмо, но оно так и не пришло. Мы думали… что он просто сквиб. Но потом он исчез. — Профессор Дамблдор лично запретил мне принимать маглорожденных на курс защиты от манипулятивных чар, — заявил пожилой преподаватель, его голос звучал жестко, но в глазах стояла боль. — Он сказал, что они "слишком восприимчивы к влиянию". Гарри сжал кулаки так, что кости затрещали. Дамблдор слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине голубых глаз, обычно таких теплых, теперь читалось нечто странное. Не раскаяние. Не страх. Разочарование. Когда настала его очередь говорить, он поднялся медленно, будто каждое движение давалось с трудом. — Всё, что я делал, было ради высшего блага, — его голос, обычно такой мягкий, теперь звучал тяжело, как падающий камень. — Магический мир стоит на краю пропасти. Если мы не контролируем его, он рухнет. — Контроль? — перебил судья, его голос дрогнул от гнева. — Вы называете *контролем* лишение детей их будущего? Дамблдор закрыл глаза на мгновение — будто устал. — Иногда жертвы необходимы. Тишина. Гарри вскочил на ноги. — Жертвы? — его голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Вы решали, кто достоин магии, а кто — нет. Вы играли в бога. Дамблдор повернул голову, и их взгляды встретились. В глазах старика мелькнуло что-то, от чего у Гарри по спине пробежал холод. — А ты разве не делаешь то же самое, Гарри? — Что? — Ты вмешиваешься в судьбы людей, считая, что знаешь, как будет лучше. Ты разрушаешь то, что я строил годами, даже не понимая последствий. Гарри стиснул зубы. — Я разрушаю ложь. Дамблдор покачал головой. — Нет. Ты начинаешь войну. Суд длился неделю. И с каждым днем открывались всё более страшные подробности. Оказалось, Грин-де-Вальд никогда не хотел войны с Британией. Гарри нашел в архивах письмо, отправленное в Министерство еще в 1927 году. "Уважаемые члены Министерства, Я, Геллерт Грин-де-Вальд, официально прошу аудиенции для обсуждения мирного договора между нашими странами. Конфликт в Германии — это не агрессия, а законная кровная месть, санкционированная Международной Конфедерацией Магов. Я не планирую расширять войну на Британию. Напротив, я предлагаю союз". На документе стояла пометка: "Отклонено. А.Д." — Альбус Дамблдор, — Гарри бросил бумагу на стол перед комиссией, — намеренно спровоцировал панику, чтобы укрепить свою власть. В зале повисло гробовое молчание. — Но… кровная месть? — один из судей ахнул. — Грин-де-Вальд мстил за свою семью, — объяснил Гарри. — Его отец и сестра были убиты немецкими чиновниками, пытавшимися подавить магическое сопротивление. ICW признала его правоту и дала санкцию на ответные действия. — Но Дамблдор говорил, что Грин-де-Вальд — новый Тёмный Лорд… — Дамблдор врал. Гарри достал еще один документ — решение ICW, подписанное представителями всех магических наций. — Вот официальное разрешение. Дамблдор знал об этом. И вместо того, чтобы предотвратить войну, он раздул её, чтобы выглядеть спасителем. Комиссия была в шоке. А Гарри уже видел следующий шаг. Доказательства, представленные Лордом Перевелл, вызвали резонанс в рядах Визенгамота. В частности, особое внимание привлек архивный документ, свидетельствующий о том, что Альбус Дамблдор, будучи Главой Международной Конфедерации Магов в 1945 году, инициировал вторжение в Нурменгард, вопреки статье 7.12 "Кодекса о Ведении Войны между Волшебными Обществами", требующей проведения предварительных переговоров и попыток мирного урегулирования конфликта. Профессор Меркурий Гравис, независимый эксперт по магическому праву, вызванный в качестве свидетеля, подтвердил подлинность представленных документов и указал на многочисленные процессуальные нарушения, допущенные Дамблдором в период его пребывания на посту Главы Визенгамота. В частности, он отметил систематическое игнорирование интересов маргинализированных групп магического общества, включая полукровок и маглорожденных, что противоречит статье 3 "Универсальной Декларации Магических Прав". Кульминацией судебного процесса стало обнаружение контракта, заключенного между Альбусом Дамблдором и Министерством Магии в 1970 году, датированное периодом расследования исчезновения учеников Хогвартса. Статья 12, пункт 8 освобождала Дамблдора от ответственности за возможные летальные исходы, связанные с "экспериментальными методами обучения", что вызвало волну негодования среди пострадавших семей. Комиссия Визенгамота незамедлительно запросила проведение независимой экспертизы соответствия данного контракта магическому законодательству, а до её завершения Дамблдор был отстранен от должности Верховного Чародея. В контексте ухудшающегося положения обвиняемого, особое значение приобрели свидетельские показания профессора Септима Вектор, подтвердившего факт использования Дамблдором легилименции без предварительного согласия и несанкционированного применения Империуса против ряда сотрудников Хогвартса, что прямо нарушает статью 14 "Закона о защите сознания от несанкционированного проникновения". На основании представленных доказательств и свидетельских показаний Визенгамот признал Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора виновным по всем пунктам обвинения. Суд постановил лишить Альбуса Дамблдора всех званий, должностей и наград, а также отменить все его указы и решения, принятые за время пребывания на посту директора Хогвартса. Дамблдор был приговорен к пожизненному заключению в Азкабане. Лорд Перевелл, со своей стороны, обязался предоставить Министерству Магии все имеющиеся у него сведения о деятельности Геллерта Грин-де-Вальда и принять участие в восстановлении исторической справедливости, касающейся событий 1945 года. Казалось, время остановилось. Тишина в зале была такой плотной, что ее можно было потрогать. Гарри смотрел на Дамблдора, на человека, которого когда-то боготворил, и в груди разливалась ледяная боль. Не триумф справедливости, а горечь. Он видел, как рушится мир его детства, как чернеет ореол святости вокруг фигуры, казавшейся непогрешимой. В глазах Гарри стояли слезы. Не слезы радости или мести, а слезы утраты. Утраты веры, утраты надежды, утраты той наивной веры в добро, которую ему когда-то привили. Он чувствовал, как вместе с Дамблдором рушится и часть его души. Когда стражники повели осужденного Дамблдора, Гарри не мог отвести взгляд. Старый волшебник шел, сгорбившись, его плечи казались непомерно тяжелыми. И в этот момент Гарри увидел не великого мага, а сломленного старика, погрязшего в своих ошибках и заблуждениях. Сердце Гарри сжалось от жалости, но лишь на мгновение по старой памяти. Том стоял рядом непроницаемый, словно каменная статуя. Гермиона, осунувшаяся и бледная, тихонько всхлипывала, прикрывая лицо руками. После оглашения приговора в зале воцарился хаос. Шум, крики, споры — все смешалось в какофонию. Гарри чувствовал себя опустошенным. Он ожидал триумфа, облегчения, но вместо этого его накрыла волна тяжести и разочарования. Авроры спешно выводили людей из зала. Гарри, Том и Гермиона медленно пробирались к выходу, стараясь не привлекать лишнего внимания. На улице их ждала промозглая лондонская осень. Холод пронизывал до костей, словно отражение той пустоты, что образовалась внутри Гарри. Они молча аппарировали в Перевелл-холл. Возвращаться в Хогвартс не было никакого желания. Тишина в доме давила. Гермиона ушла в свою комнату, а Гарри и Том остались в гостиной. Том налил им обоим огневиски. Гарри сделал большой глоток, обжигающий напиток немного согрел его изнутри. — Все кончено, — сказал Гарри, глядя на огонь в камине. Том ничего не ответил, лишь молча кивнул. Гарри чувствовал, что впереди еще много работы. Нужно будет разгребать завалы хаоса, который оставил после себя Дамблдор. Нужно будет залечивать раны, нанесенные его решениями. Но сейчас Гарри просто хотел, чтобы этот день закончился. Хотел забыть о суде, о Дамблдоре, о чувстве утраты, которое преследовало его. Он просто хотел немного покоя. После суда тишина в Перевелл-холле казалась гнетущей, будто само здание затаило дыхало. Гарри сидел у камина, наблюдая, как языки пламени поглощают полено за поленом. Том, откинувшись в кресле, вертел в пальцах кольцо Слизерина, которое Гарри решил не забирать. — Ты ожидал аплодисментов? — Том нарушил молчание, его голос прозвучал как удар, разрывающий ткань ночи. — Сожаление — роскошь для тех, кто не готов платить цену за правду. Гарри вздрогнул. В его зелёных глазах отразился огонь, словно внутри бушевало пламя, которое он тщетно пытался погасить. — Он был.. неважно, — прошептал Гарри, сжимая кубок с огневиском до побеления костяшек, Том не должен был знать о том, что чувствует Гарри по отношению к Даболдору, это были слишком сложные эмоции. — Даже зная всё это, я чувствую, будто выстрелил себе в сердце. Том усмехнулся, вставая. Его тень, удлинённая пламенем, поползла по стене, как живая. — Люди... делают больно, не знаю, что у вас там за история. Но мне жаль, что так вышло. — Он остановился у окна, наблюдая, как дождь смывает дорожки рядом с домом. Гарри поднял голову, наблюдая за Томом. Его слова, такие неожиданные, казались чужими, словно их произнес кто-то другой. Жаль? Это звучало почти нелепо. Но что-то в его тоне, в едва заметной паузе между словами говорило о том, что он искренен. — Ты не обязан… — начал Гарри, но осекся, не зная, как закончить. Что он хотел сказать? Что Тому не нужно его жалеть? Или, наоборот, что он хочет услышать больше сочувствия? Он сам не знал. Том повернулся, и в полумраке его лицо казалось почти мягким. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу, словно стремясь заглушить любые слова. — А может, обязан, — ответил Том, пожав плечами. — Мы оба не подарок, Гарри. Но сейчас, мы пара и я вижу, что тебе нужно немного сочувствия. Даже если ты сам не признаешься в этом. Гарри отвернулся к камину, глядя, как огонь пожирает остатки полена. Сочувствие от Тома Реддла, нет, сочувствие от его возлюбленного. Мир сошел с ума. Но, несмотря на абсурдность ситуации, внутри него что-то изменилось. Боль в сердце, хотя и не утихла, стала менее острой, словно кто-то на время приглушил ее. И самые темные души способны на проблеск света. Гарри долго молчал, уставившись на пляшущие языки пламени. Он чувствовал взгляд Тома на себе, но не решался поднять глаза. Признать, что он нуждается в сочувствии, было равносильно тому, чтобы признать поражение. Поражение в битве с самим собой, со своими чувствами. Но слова Тома оказались неожиданно целительными, как бальзам на кровоточащую рану. Он все же оторвал взгляд от огня и посмотрел на Тома. Тот стоял у окна, силуэт, размытый дождем, казался отстраненным и одиноким. Но в этот раз Гарри видел наконец-то не только монстра, но и того, в кого на самом деле влюбился, скрывающегося в тени человека, способного на сочувствие, на понимание. — Спасибо, — прошептал Гарри, и эти слова прозвучали искренне, от всего сердца. Он сам удивился своей открытости, своей готовности принять помощь. Том кивнул, отвернулся к окну и замолчал. В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она не казалась гнетущей. Она была наполнена каким-то новым, едва уловимым взаимопониманием. Дождь продолжал барабанить по стеклу, успокаивая. Гарри прикрыл глаза, откинул голову на спинку дивана и расслабился. Через какое-то время диван чуть прогнулся. Том сел рядом, Гарри, недолго думая, подобрался ближе и свернулся него под боком, Том запустил пальцы в волосы Гарри, начал медленно их перебирать. Огонь в камине тихо потрескивал, убаюкивая их своим теплом. Гарри ощущал спокойствие, разливающееся по телу, словно мягкий свет, проникающий сквозь тьму. Прикосновения Тома к его волосам были нежными, почти невесомыми, но в них чувствовалась забота, которой Гарри так отчаянно не хватало. Он зарылся лицом в ткань его мантии, вдыхая знакомый запах сандала и чего-то неуловимо личного, что принадлежало только Тому. Он чувствовал, как напряжение медленно покидает его, уступая место хрупкому, едва ощутимому ощущению принятия. В этот момент Гарри понял, что его любовь к Тому не была ошибкой. За маской цинизма и холодности скрывалось сердце, способное на сострадание, на понимание, на настоящую любовь. Он чувствовал себя уязвимым, но в то же время защищенным, словно нашел убежище в бурю. Он больше не был один, и это осознание было самым ценным подарком, который он когда-либо получал. Дождь за окном стихал, уступая место тихим вздохам ночи. Гарри прижался ближе к Тому, чувствуя его тепло, его присутствие. Он не знал, что ждет их в будущем, но сейчас, в этот самый момент, он чувствовал себя дома. Он тихонько прошептал: — Я люблю тебя, Том, — зная, что эти слова, произнесенные от самого сердца, значат больше, чем все заклинания мира. Том слегка прижал его к себе, в ответ прошептав: — Я тоже люблю тебя, Гарри. — Это было их первое признание и возможно именно оно сделает их ближе. Так под треск камина и звук дождя они и уснули, ночью Гермиона, пришедшая их проверить, мягко улыбнулась и, накрыв одеялом, которое принес домовик, снова ушла в свою комнату, ей тоже требовался сон. Два дня спустя они вернулись в Хогвартс. Друзья встретили их с волнением. Миртл обняла Гермиону сразу как увидела и заплакала от облегчения. С подругой все было хорошо. Рыцари Тома тоже выдохнули, убедившись, что их лорд в порядке. Возвращение в Хогвартс было похоже на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Однако, за фасадом привычной жизни крылась глубокая рана, которую предстояло залечить. Гермиона, несмотря на показную бодрость, носила в глазах тень пережитого. Гарри понимал, что ей нужно время, им обоим нужно было время, чтобы переварить все произошедшее, чтобы вновь обрести уверенность в себе и в окружающем мире. Том, как всегда, держался отстраненно, но Гарри чувствовал, что и его коснулись события последних дней. В его взгляде, обычно холодном и расчетливом, промелькивали искорки заботы и нежности. Это было словно тайное послание, адресованное только ему, Гарри. Вечерами, когда замок погружался в тишину, они собирались в тайной комнате, словно ища убежища от суеты и людских глаз. Гермиона читала книги, погружаясь в мир знаний, а Гарри и Том сидели у камина, обмениваясь взглядами и тихими словами, касаниями. В эти моменты они были ближе, чем когда-либо, связанные не только любовью, но и общей болью, общими надеждами. Первое время в их маленьком мирке были только они, потом к ним присоединился Абраксас Малфой. Затем с Герминой начала приходить Миртл. Они заняли гостиную в тайной комнате для вечерних посиделок. Их маленькая компания из трех человек выросла до пяти, потом к ним присоединилось еще несколько слизеринцев, так, изредка собираясь вместе, они обсуждали планы на будущее, делали вместе домашнее задания, кажется, жизнь стала тихой и мирной. Вечера в тайной комнате постепенно превратились в ритуал, связывающий их странное братство тонкими, но прочными нитями доверия. Камин, чье пламя отражалось в старинных витражах, отбрасывал узоры на пергаменты, разложенные между чашками чая и тарелками с печеньем, которое подбрасывали домовики. Здесь, в этом островке тишины, даже Том позволял себе расслабиться, полулежа в кресле с книгой в руках, его ноги небрежно касались коленей Гарри, устроившегося на ковре у огня. Их пальцы изредка сплетались в мимолетном касании — словно проверяя, что другой все еще здесь, все еще реальный. Гермиона, уткнувшись носом в фолиант по древним рунам, сидела в окружении подушек, которые Абраксас Малфой то и дело «случайно» поправлял, чтобы ей было «удобнее». Его интерес, сначала замаскированный под светское любопытство, стал слишком очевиден даже для Миртл, которая сдерживала смешок, наблюдая, как он подносит Гермионе чернильницу прежде, чем она успевает протянуть руку. — Малфой, — наконец огрызнулась Гермиона, когда он в пятый раз за вечер попытался «исправить» ее почерк, — если ты считаешь, что я не справлюсь с написанием эссе о трансфигурации без твоих лекций о каллиграфии XVII века, то глубоко заблуждаешься. — Просто кажется несправедливым, — Абраксас откинул белокурый локон со лба, изображая невинность, — что такой острый ум должен страдать от столь… хаотичного оформления мыслей. Сантименты важны, Рейвенкло. Даже в чернильных кляксах. Гермиона фыркнула, но уголки ее губ дрогнули. Она не призналась бы, но его упрямая попытка сочетать снобизм с заботой забавляла ее. Особенно когда он, делая вид, что обсуждает с Томом политику министерства, пододвинул ей тарелку с ее любимыми шоколадными эклерами — она и не знала, что он запомнил. Их дискуссии о будущем напоминали шахматную партию, где каждый двигал фигуры своих идей. Том, с холодной логикой разбирая недостатки системы образования Хогвартса, чертил в воздухе планы реформ, а Гарри парировал, напоминая о ценности традиций, которые, как корни, держат мир от падения в хаос. Гермиона бросала между ними факты из истории магии, словно мосты через пропасть мнений, а Абраксас, опершись на каминную полку, вставлял язвительные комментарии о том, что «даже самое элегантное заклинание разобьется о стену чиновничьего бюрократизма». — Значит, тебе нравится, как пахнет старый пергамент и пыль в Министерстве? — Гарри поднял бровь, и Том хмыкнул, смакуя их словесный поединок. — Мне нравится, — Малфой склонил голову в сторону Гермионы, — когда ум превосходит систему. А вы, Перевелл, похоже, верите, что доброта спасет мир. Мило. Наивно. — А ты веришь, что цинизм его перестроит? — парировала Гермиона, не отрываясь от текста. — Я верю в силу… изысканной стратегии, — он присел рядом, их плечи почти соприкоснулись. — Например, если мы хотим изменить правила приема в Отдел тайн, стоит начать не с петиций, а с того, чтобы сделать знания доступными уже здесь. В Хогвартсе. — Подрыв системы изнутри? — Том оценивающе щурился. — Банально. Эффективно. — И опасно, — добавила Миртл, впервые за вечер оторвавшись от вязания шарфа для Гермионы. Все повернулись к ней, и она покраснела, но продолжила: — Если директорат узнает, что студенты создают нелегальную библиотеку… — Тогда мы назовем это «альтернативным учебным клубом», — Абраксас ухмыльнулся. — С одобрения самого Слизнорта, разумеется. Гермиона рассмеялась — звонко, неожиданно, и Малфой замер, словно пытаясь сохранить в памяти этот звук. Позже, когда собрание распалось, он задержался, чтобы помочь ей собрать книги. Его пальцы намеренно замедлились, коснувшись ее ладони. — Ты сегодня была… блистательна, — пробормотал он, делая вид, что изучает корешок «Тайн африканских алхимиков». — Перестань, — она вырвала книгу, но не отвернулась. — Ты же знаешь, что я не верю в комплименты Малфоев. — А я не верю в то, что кто-то из Рейвенкло способен игнорировать факты, — он шагнул ближе, его тень накрыла ее. — Ты изменила мое представление о магии, Гермиона. И это… беспокоит. Гермиона замерла, чувствуя, как его дыхание смешивается с ароматом лаванды от его мантии. В его глазах горел вызов — не только к ней, но и к самому себе. В углу комнаты Том, наблюдая за ними украдкой, сжал руку Гарри чуть сильнее. — Малфой влюбляется, — прошептал он с легкой усмешкой. — Как курьезно. — А ты ревнуешь? — Гарри приподнял уголок губ, зная ответ. — К его наивности? Нет. Но наблюдаю с интересом. Огонь в камине потрескивал, сливаясь с шепотом дождя за окном. В этой комнате, где смешивались амбиции, страхи и первые ростки любви, рождалось нечто большее, чем союз. Здесь, среди древних книг и нерешенных споров, они по кирпичику строили мост в будущее — хрупкое, опасное, но свое. И вот оно то долгожданное долго и счастливо, они радуются мелочам, укрепляют свои отношения. Только все замирает в раним утром за завтраком. Нотт дрожащей рукой передает Реддлу газету, где на первой полосе ярко светились заголовки «АЛЬБУС ДАМБОЛДОР СБЕЖАЛ». Под заголовком, мелким шрифтом, плелась история падения иконы света: «Заключенный за тяжкие преступления против магии и государства, включая манипуляцию временем, связь с запрещенными культами и попытку государственного переворота, бывший директор Хогвартса исчез из камеры №13 Азкабана. На месте обнаружены следы древних заклятий, не оставляющих сомнений — побег был тщательно спланирован извне». Тишина в Большом зале стала звенящей, оглушающей, шуршали газеты, никто не говорил. Том медленно принял газету, взгляд скользнул по кричащему заголовку, впиваясь в каждое слово, словно пытаясь найти там ложь, ошибку, хоть что-то, что позволило бы это отрицать. Но буквы оставались непоколебимы, жестоко правдивы. Сердце болезненно сжалось, холод разливался по венам, парализуя. Гарри почувствовал перемену в Томе, как удар молнии. Он знал этот взгляд, эту застывшую маску — предвестник бури, боли, которую Том так отчаянно пытался скрыть. Гарри заглянул в газету и резко сжал губы. Не раздумывая, Гарри перехватил руку Тома, крепко сжимая. — Том… — прошептал он, вкладывая в это имя всю свою любовь, всю поддержку, которую только мог дать. В глазах Тома мелькнула искра признательности, мгновенная, как вспышка, но Гарри успел ее заметить. Рядом с ними Гермиона побледнела, а Абраксас инстинктивно двинулся ближе к ней, словно желая оградить от надвигающейся тьмы. Страх сдавил горло, предчувствие беды окутало каждого в комнате. Мирное течение их жизни, которое они так бережно строили, внезапно оказалось под угрозой. Том поднялся, отбросив газету на стол. В его голосе звучала сталь, лед: — Нужно поговорить. Сейчас же. Я соберу рыцарей. — Он смотрел на Гарри, в его глазах плескалась такая тоска, такая надежда на понимание, что сердце Гарри сжалось от боли. Он знал, что за этим решением скрывается нечто большее, чем просто опасность — это боль прошлого, страх будущего, борьба за себя, за них. И Гарри просто кивнул. Он доверился Тому полностью, без остатка.