Murmure du cœur

Если бы Лини выбирал между бесконечными выступлениями на льду и одним семинаром истории Сумеру, то лучше бы он загнулся где-нибудь на льду, чем видел бы сморщенное от злобы лицо преподавателя, который только и умел, что срываться на студенте. Ну это проблема Лини, что-ли, что он старается совмещать приятное с полезным? Ну да, он не хочет идти по карьере в спорт, но и бросать фигурное катание пока тело молодое не хочет. Да, это заставляет его часто выезжать из города и не посещать пары, но он же приезжает к семинарам! И неплохо даже пишет сессии, что ещё этому деду надо то? — Вы абсолютно ничего не знаете, уважаемый! — сказал, как отрезал. Причем, отрезал часть хрупкого сердца фигуриста. Он, между прочим, готовился несколько ночей. — Вы перепутали эпохи местами, забыли базовые знания городов павшей страны Алых Песков, тут будто писал какой-то пьяный чудак, а не студент. Пересдача! — Профессор, мне уезжать через две недели в Снежную, я не успею, — начал было Лини, но его грубо перебили. — Если не хотите вылететь из Академии, то успеете. Архонты свидетели, как бы Лини хотел его послать к чертям. Из аудитории он выходил поникший и с готовностью упасть где-нибудь за поворотом — бессонные ночи не окупились, а лишь сделали хуже его организму. Лучше бы спал нормально и готовился между парами, а не вот это вот все, итог был бы одинаковым. Столкнуться с углом поворота не дала хрупкая на вид рука девушки. Муалани — бывшая его коллега по льду и одногруппница, их можно даже немного назвать друзьями если отбросить бывшее соперничество между ними за главные места. Она смотрела с еле скрытым сочувствием в глазах, выравнивая уставшее тело и слегка встряхивая. Если этот дурак не придет в себя то реально грохнется где-нибудь, и ищи потом всем городом. — Тебе бы поспать желательно суток пять, — девушка явно преувеличивала, но старалась тем самым показать беспокойство за чужое состояние. — Ну чё ты горбишься над этой историей, будто у тебя меня нет? Я давно предлагала тебе помощь Кинича, зачем отказываешься. — Я должен сам понять, тем более не хочу отвлекать его от свободного времени. — Сам и поймёшь, если помощь примешь. Он же не напишет за тебя все твои семинары, а лишь вдолбит в мозг информацию понятнее. Давай так, — Муалани вновь встряхивает тушку фигуриста, чтобы лиловые глаза прояснились и посмотрели более чётче, — я договорюсь с Киничем на завтра, а ты позвони сестре, чтоб забрала тебя и уложила спать. Отпускать тебя одного как-то страшно, серьезно, Лини, ты выглядишь так будто после выступления неделю назад ты не спал ни разу, — Лини отвёл взгляд, пытаясь вспомнить, правду ли она говорит или он иногда отдыхал. — Самоубийца. Я попрошу Линетт отписаться мне. — Ты как мамочка, ей богу, Лани, — Лини скидывает чужие руки со своих плеч, огибая девушку и идя в сторону лестницы. — Тебе Кинич потом напишет, я уверена он согласиться! — послышалось вслед, а Лини готов был провалиться сквозь землю. Он не любил брать чужую помощь. А ещё он очень сильно не любил придумывать отговорки, чтобы от неё отказываться, когда бесплатно же помощь и предлагают. Как Муалани и сказала, Кинич написал сам. Вчера. Время восемь утра, суббота, а Лини с каким-то паническим страхом перечитывает краткое сообщение и убивает желание разбить свою бедную голову о стену. Хотя, краткое это мягко сказано. Оно было обычным, совмещало в себе сразу несколько тем, начиная от согласия в помощи с историей и заканчивая тем, что: «..можешь ответить в любое время, Муалани сказала мне о твоём состоянии. Время встречи согласуем тогда вместе после твоего ответа.» А можно его не согласовывать, а отказаться? Вдох, выдох, только спокойствие Лини, это не соревнования, а просто встреча с твоим однокашником. Но почему тогда сердце продолжает биться о рёбра, грозясь вылететь в распахнутое окно? Кинич был лучшим другом Муалани, они выросли в одном городе и приехали обучаться в Академию вместе. Только поступили в разные факультеты. Лини вместе с Муалани поступили в Вахуману, из-за чего теперь Лини огребает по полной, ведь история это их основная дисциплина. Его сестра поступила в Ртавахист, у них нет совместных дисциплин, но зато всегда находятся вместе на перерывах. А вот Кинич поступил в Хараватад. И это самое ужасное, ведь мало того, что у них частые совместные дисциплины, на которых Лини если и бывает, то лишь залипает на этого парня, ничего вокруг не слыша, то ещё и ко всему прочему они находятся на враждующих территориях. Точнее, как. С давних пор между Вахуманой и Хараватадом идёт какой-то спор между историческими данными, включая хотя-бы то, что Хараватад изучает древние руны, а Вахумана просто доверяет легендам и непонятно сколько раз переписанными летописям. Но и это было давно, сейчас всё идёт более менее мирно, но вражда между факультетами не уменьшилась. Если его препод по истории узнает, что он взял помощь у ненавистного ему студента из Хараватада, то ему хана. Крышка. Полный капец. А ещё капец его сердцу, которое до сих пор отплясывало что-то непонятное в груди, стоило мыслям уйти от преподавателя до «это же Кинич». Он больной, всё, доигрался и доучился. Ищите ему гроб, желательно самый неприметный. Лиловые глаза сверлили чужое сообщение, пытаясь придумать самый нормальный ответ на эту тираду. Что вообще можно на это ответить? Напишите Лини инструкцию, посидите рядом и сами потыкайте на нужные буквы, главное чтобы это делал не он. Желательно откажитесь сразу! «Доброе утро. Спасибо, что согласился.. где тебе будет удобно встретиться? Я свободен целый день, можешь время выбрать сам.» Распахнутое окно соблазнительно игралось со шторой, так и тянуло прыгнуть. Спросите, как же Лини, который фигурист и его показывают по телевизору с каждого выступления докатился до того, что он не может даже смело написать какому-то парню обычное сообщение? Все просто. Он сам не знает как докатился до этого, это же элементарно. Телефон чуть не полетел вместо него в то самое окно. Когда ответ от Кинича прилетел чуть ли не сразу, то он серьезно чуть не полетел туда. А потом и Лини бы полетел следом. Нет, Лини умеет общаться с людьми, даже не боится их, карьера не позволила упасть в эту пропасть социофобии. Но как же он ненавидит просить помощь и принимать её. Особенно в его то возрасте, где он сам же нацепил на себя всевозможные ярлыки и ожидания и пытается им соответствовать. Линетт давно говорила, что он так начнет медленно сходить с ума, но он даже не подозревал, что это начнет происходить именно тогда, когда объект его симпатии начнет ему нарисовать с тем самым предложением помощи (упуская тот факт, что помощь за него просила Муалани). Именно с таким настроением (суицидным) Лини добрался до чужого дома. Да, место встречи его нынешний репетитор, если Кинича можно так теперь называть, предложил свою собственную квартиру, чего мелочиться. Спасибо, что время определили ближе к обеду, а то дерганный фигурист уже думал, что придется бежать к девяти утра, если они оба не спят. Оказалось, что младший брат Кинича жил вместе с ним, пришлось дожидаться времени, когда он уйдет на какую-то свою тренировку, а пока Кинич предложил Лини вспомнить какие темы ему не понятны и подготовить заранее ему вопросы. Дом находился чуть ли не в трёх кварталах от дома Лини, был не примечательным и трехэтажным. Сумеру сам по себе любил частные дома, но на окраинах центра города строились многоэтажки, когда в центре оставались скорее торговые лавки, частные дома и дворец Сурастаны вместе с Академией — два самых важных здания страны. Дворец Сурастаны оставался живой достопримечательностью бывшего Архонта, Великой властительницы Руккхадеваты, которую очень любили и почитали. Такую же достопримечательность можно встретить и в пустыне, а даже и несколько, но о них можно поговорить и позднее. Возвращаясь к многоэтажкам, то люди обустраивались на окраине лишь по причине того, что не хотят заселять центр из-за уважения к традициям. Да и сами эти многоэтажки сохраняли стиль Сумеру, что тоже обусловлено любовью к традициям прошлого. До сих пор многие девушки и парни носят одежду прошлых времён. Линетт кстати одевалась по-сумерски, очень ей понравилась эстетика образов здешних девушек. Сами близнецы жили в частном доме ближе к центру города, чтобы жить ближе к Академии. Лини, насладившись красотой архитектуры, наконец смог подняться к нужной квартире, пару раз постучав по двери. Кинич, будто дожидаясь прям у двери, как преданный пёс хозяина, открыл моментально, чуть не ударив фигуриста по носу этой же дверью. На лице Лини появилась неловкая улыбка вместо приветствия, а его нынешний репетитор лишь сухо кивнул, отходя чуть в сторону, давая проход внутрь. Все происходило будто в неловком молчании, хотя Кинич был иного мнения. Зачем рушить тишину, если в этом нет необходимости? Вполне логичное решение для него. — Кухня ровно по коридору, ванная прям слева от двери. С правой стороны коридора вход в гостиную, там будет две двери. В первую лучше не заходить даже под дулом пистолета, там спальня моего брата, или же мусорная яма. Вторая, естественно, моя. Экскурсию проводить, думаю, не стоит, не заблудишься, — Кинич, облокотившись о стену, следил за тем, как Лини снимал обувь, заметив сильную дрожь чужих пальцев. — Ты хорошо себя чувствуешь? — лиловые глаза посмотрели с явным намеком на вопрос, но рот этот фигурист видимо не откроет даже под дулом пистолета. — Муалани переживала. — Все нормально, — уголки губ дрогнули в улыбке, но под тяжёлым взглядом собеседника она так и не появилась на его лице. — Прости, что так все получилось. Я просил Муалани не лезть в мои проблемы. — Если бы я не хотел помочь, то я бы даже не написал. Муалани не настаивала, лишь рассказала о том, как наседает профессор истории. Скажу честно, между нами, я его терпеть не могу. Со скрещенными руками на груди Кинич выглядел сейчас как обиженный на несправедливый мир подросток, который жалуется на нелюбовь к нему со стороны учителей. Эта ассоциация так сильно ударила в голову, что Лини неосознанно хихикнул, наконец расслабляясь. Все таки нахождение в одной квартире со своим объектом симпатии (или влюбленности, Лини уже не понимает в какой стадии находится) сильно давило на нервы. — И так, говоришь проблемы с древней историей Сумеру? — проходя в гостиную, Лини с нескрываемым любопытством разглядывает интерьер, примечая то, что обустроена квартира очень даже приятно для глаз. Картины, что развешены по коридору и на большой стене над диваном говорили о том, что кто-то из братьев либо увлекается раскрасками, либо же занимался живописью сам. Телевизор с приставкой под ним, явно тут любят компьютерные игры. Лини даже слегка улыбнулся, представляя, как Кинич играет со своим братом каждый вечер. Темно-серые и черные оттенки обустройства очень красиво сочетались друг с другом, его приемной матери точно бы понравилось. — Какая именно эпоха? Садись, не стесняйся. Чай, кофе? — тебя. Ой. Лини помотал головой, приходя в себя и глупо хлопая глазами. — У меня ещё есть всякие газировки, на любой вкус в общем. Это конечно запасы Ахава, но мне как-то плевать. — Ничего, спасибо. Если честно, я путаюсь во всех эпохах между собой, что откуда вытекает, в общем катастрофа ходячая, — Кинич слушает внимательно, позволяя себе пробежаться оценивающим взглядом по тому, как сегодня решил вырядиться фигурист. — Эти жрецы, цари, ангелы, джинны… кошмар наяву, я уже готовил верёвку с мылом если честно. Послышался хриплый смешок, а затем Лини наблюдал за тем, как Кинич встаёт с дивана, подходя к тумбе под телевизором, открывая дверцу. Взгляд цепляется за корешки книг, а ещё за пальцами, которые легко проводят по ним, выискивая видимо нужную для данной ситуации. Вскоре он возвращается, скидывая на мягкую поверхность книгу с громким названием «вся история Сумеру». У Лини задёргался глаз. — Не переживай, я не заставлю читать, если конечно это не твое любимое занятие, — Лини фыркнул, а Кинич равнодушно хмыкнул, открывая какую-то нужную страницу и разворачивая лицевой стороной к фигуристу. — Узнаешь? — Хадж-Нисут? — Достопримечательности значит хотя-бы помнишь. Что ж, пойдем сразу к делу, — Кинич улыбнулся уголками губ, переворачивая страницу и картинка сразу сменяется. Там были нарисованы две девушки и один мужчина с копьём. — Властитель Алых песков. Так называли троих людей, которых знают как царя Дешрета, его возлюбленная Набу Маликата и Великая Властительница Руккхадевата. Они делили обязанности правления между собой, при этом оставаясь одним целым для народа. Помнишь, ты упоминал ангелов? — Лини кивнул, а Кинич провел по картинке пальцем, останавливаясь возле одной и девушек, акцентируя на ней внимание. — Набу Маликата была именно ею. Но в привычном понимании, она была феей, которая смогла сохранить человеческую форму. На феях висело проклятье Фанета, которое превращало прекрасных ангелов в сгустки энергии, если они влюблялись в кого-то одного, нарушая обещание любить все живое и дарить свою любовь всем. Именно из-за этого она боялась очень сильного сближения с Дешретом, ведь превратившись в что-то, это было бы равно смерти. Она не хотела покидать его, а потому им приходилось смириться. Также она является создательницей джиннов, которых тоже в настоящее время не осталось. — Звучит как какие-то легенды, если честно, — Лини покачал головой, при этом показывая на вторую девушку с картинки. — Я помню, что Руккхадевата уже управляла лесом. Они же были вместе не сразу. — Верно. Руккхадевата не хотела сражения за территорию, а потому предложила аль-Ахмару объединиться и править вместе. Она не была воином, а он не понимал людей. Оттого обязанности были поделены, народ достался Руккхадевате и её новой подруге, а защита и армия осталась на Дешрета. Примерно в этот момент лесной народ, известный как валука-шуны, поселились ближе к пустыне, а один из них позже станет самым преданным другом Дешрета. Его имя известно как Германубис. Чтобы понимать эпохи и что откуда вытекает, надо знать базовые знания. Именно так думал Кинич, и именно с них он решил начать. Если не понимать, как правил аль-Ахмар, то можно потом запутаться в эпохе после его смерти и в кровавой истории между людьми и джиннами. Да и впихнуть все это сразу не выйдет, голова закипит хоть омлет делай. Лини внимательно вслушивался, иногда что-то добавляя или же спрашивая. Он так профессора не готов был слушать, как сейчас Кинича. Влияло глупое сердце, которое радовалось тому, что они находятся в одной квартире и сидят на одном диване, или же Кинич просто умел интересно рассказывать, не хотелось даже понимать. Время тем самым пролетело, Лини стал чувствовать себя более комфортнее в чужом доме, а также они смогли перейти на более дружескую атмосферу, разбавляя учебу с увлекательными историями из жизни. — И вот тогда Линнет выпрыгивает из-за угла с хлопушкой, лицо Фремине было что-то с чем-то! — сквозь смех вспоминает Лини, бросая взгляд в окно, погружаясь глубже в свои мысли. Кинич, слушая это с лёгкой полуулыбкой, вглядывается в чужое лицо. — Хах.. это было его первым днём рождения с нами. — Фремине разве не ваш брат? Лини качает головой, сталкиваясь с любопытством чужих глаз. — У него была семья до нас, но отца он даже не знал, а мать умерла из-за болезни. Он попал в приют, где росли и я с сестрой, но в итоге мама забрала его к себе. Он мало рассказывает о жизни до приюта. Неловкое молчание, двое парней отводят взгляды друг от друга. Кинич будто в порыве что-то сказать, приоткрывает рот, но спустя секунду раздумий качает головой, так ничего и не сказав. Лини, чтобы занять чем-то руки, проверяет время на дисплее телефона. С его стороны послышалось шуршание и теперь хозяин квартиры наблюдал, как в спешке фигурист собирает свои вещи. — Прости, я совсем забылся. Мне надо к сестре, я обещал ей помочь. Кинич молча провожает гостя, улыбаясь на прощание и вновь оказываясь в тишине. Вряд-ли младший брат вернётся в ближайшее время, а значит это одиночество будет долгим. Понедельник — день тяжёлый. И нет, дело не в том, что именно в первый день недели в расписание закидывают самые ужасные предметы и на это надо обязательно прийти. И даже не в том, что Ахав не соизволил прибраться после себя на кухне. И даже не в том, что Кинич не выспался. Это просто неудачный день, который должен скрасится ближе к вечеру. Лини и Кинич договорились встречаться через день, чтобы успеть пройти курс за две недели. Именно поэтому после Академии парень чуть ли не летел домой чтобы подготовиться к своему гостю. Ещё утром, с криками и руганью, удалось спровадить младшего брата до самого вечера, а потому сегодня у парней будет достаточно времени для занятий. Обучать кого-то рядом с Ахавом Кинич просто не решался, ребенок шумный и слишком активный, он может просто снести всю квартиру ради веселья. А такого нам не надо, верно же? Будто открылось второе дыхание, Кинич с лёгким предвкушением уже ждал назначенного часа прихода фигуриста, будто они не просто встречались мимолётно на совместных парах, а буквально чуть ли не были возлюбленными. У Кинича не было возможности познакомиться ближе, просто не было подходящей какой-то причины. Он не видел в себе какой-то выгоды именно для Лини, что он получит от общения с ним? Вряд-ли какие-то положительные эмоции, а он ещё между прочим спортсмен. И спортсмен хороший, можно заметить. Из-за прихода Ахава в фигурное катание, Киничу приходилось следить не только за соревнованиями своего младшего братишки, но ещё и следить за его будущими соперниками. Именно так он и “познакомился” с Лини впервые. Не встречаясь в жизни, следя за изящными движениями с прямого эфира, где эта цепляющая ухмылка покорила его сердце. Он лишь фанат, который учится на одном потоке со своим кумиром из спорта, в котором даже не шибко то и шарит. Но это было удивительное выступление, которые зелёные глаза воспроизводят каждый раз, встречая силуэт Лини в поле зрения. Это была вторая причина, почему Кинич не решался познакомиться поближе, ведь у него уже был опыт с Муалани — многие думали, что он с ней дружит только из-за её частых побед в спорте. Даже сама Муалани чуть не поверила в этот бред, а вдруг Лини подумает о том же? И так, постепенно накручивая себя, Кинич сдался и просто был рад сидеть изредка на совместных дисциплинах. Но будто улыбка Фортуны, которая только и ждала случая сблизить этих двоих, у Лини появились проблемы с предметом, в котором Кинич разбирается если не лучше, то на равне с профессором истории. На помощь решительно подоспела Муалани, прекрасно зная страхи друга и подталкивая его к той самой выгоде, на котором Кинич помешан. И эту возможность он хочет исчерпать до краев, узнать о Лини как можно больше. Здесь уже не играет роль фаната и кумира, здесь есть интерес, любопытство, некое приятное и нежное чувство в груди при одном лишь взгляде. — В Нод-Крае есть легенда, как ангелы превратились в фей, — Лини с интересом отставляет от себя чашку чая, придвигаясь ближе и преданно вглядываясь в зелёные глаза. Кинич не удержался от слабой улыбки уголками губ. — Она связана с приходом второго сошедшего в Тейват, которое учёные так и не доказали. По той легенде, Создательница Ангелов, одна из Теней Фанета, влюбилась в сошедшего и подняла восстание против тирании своего создателя. Но восстание то было подавлено и в наказание Тень и её дети были прокляты. Если ангел влюблялся в человека, то он превращался в бесформенную энергию, которую люди позже прозвали феями. — Но почему он проклял и её детей? Кинич слабо пожимает плечами, перелистывая страницу и натыкаясь на рисунок с Драконьего Хребта, где погибла древняя цивилизация. — Возможно, чтобы не повторить истории с Тенью. Убрать опасность под корень, надень кандалы, чтобы не было опасностей для людей. Все таки, ангелы были придуманы для несения знаний людям, зачем им влюбляться? — Но ведь они тоже живые существа, они имеют право на свободу выбора даже в деле любви, — Лини возмущённо фыркает, скрещивая руки на груди. — Будь живы лорд Барбатос и леди Фокалорс, они бы расправились с Фанетом. — Сейчас невозможно доказать, живы ли семеро Архонтов до сих пор и Фанет вместе с ними. Спустя столько тысячелетий молчания учёные академии будут рады лишь назвать это старыми легендами и придуманной религией. Лини возмущённо насупился, молчаливо отказываясь от продолжения данной темы. Он, как фонтейновец, очень дорожил памятью про Гидро Архонта, до сих пор веря в то, что семёрка богов просто молчаливо наблюдает за ними с Селестии, нежели ушли навсегда, бросив своих детей. Кинич не отличался от его мировоззрения, в основном весь Натлан верил в то, что Пиро Архонт до сих пор жив и скоро вернётся. Таких стран осталось мало, в основном лишь Натлан да Мондштадт, где Архонтов почитали сильнее всего, до сих пор веря в то, что они защищают своих детей от всех бед. Атмосфера вокруг стала неловкой и Кинич отвёл взгляд от разглядывания фигуриста, собираясь с мыслями. — Я верю, что Хаборим следит за Натланом, — признался Кинич спустя пару минут тишины. Лини бросил на него полные недоверия взгляд лиловых глаз, получая в ответ неловкое искривление губ в улыбке. — Это произошло в недалёком детстве, мне было 15. Обычный осенний день, предвещающий теплый ужин и посиделку с младшим братом. Его приняли на подработку в поселке Муалани, а значит он сможет исполнить мечту Ахава — купить ему на день рождения коньки и отдать в фигурное катание, пока возраст ещё позволяет. Кинич вернулся домой раньше обычного, но вместо копошения на кухне от матери, дом встретил необычной тишиной. Гробовой, будто само время остановилось и носило траур по какой-то потере. В воздухе слабо витал аромат алкоголя, значит отец либо спит, либо ушел в очередную попойку с собутыльниками. Так даже лучше, думалось подростку, который ни в чем небывало прошел в свою комнату, оставляя вещи на кровати и выходя обратно в коридор. Первая мысль, которая пришла Киничу в голову — мама уснула. Тяжёлая жизнь с пьяным мужем заставляла женщину чуть ли не горбится над домашним бытом. Денег отец приносил мало, оставляя большую часть себе на алкоголь, поэтому дети ходили полуголодными, если вообще не голодными. В молчаливом согласии братья ели меньше, оставляя большую порцию для своей матери, которая если и заметила их поведение, то не возражала. Было тяжело, но теперь Кинич будет работать. Откладывая половину на подарок и оставляя другое на пропитание, они смогут начать жить лучше. Оптимистичное желание ребенка, который хотел лишь облегчить ношу любимой матери. В нос ударил резкий запах крови, зелёные глаза в испуге распахнулись. Тело само потянулось в сторону кухни, где запах становился все сильнее и тошнотворнее. Следы кровавых ладоней по стенкам, алые капли будто рассыпанный гранат по полу. Кинич останавливается в проеме, неверяще смотря на истерзанное тело своей матери. Над ней, будто голодный зверь, склонился отец, сжимая в руках окровавленный нож. Живот вспорот, что аж видно внутренние органы, из груди пузырями выходила кровь вместе с остаточным воздухом их пробитого лёгкого. Глаза матери, что были незакрыты, стеклянным взглядом уставились на мальчика, где запечатлелся страх перед кончиной. Страх перед мужем, страх оставлять детей с этим монстром. Сердце оглушительно сделало удар и будто замерло, останавливаясь насовсем. Останавливаясь вместе с жизнью той, кто родил его и младшего брата. Страшный сон, который был слишком настоящий, чтобы не почувствовать страх, сковавший все тело. Кинич не помнил, как начался пожар. Огонь будто вспыхнул самостоятельно, сжигая все на своем пути и подхватывая не только мертвое тело, но и смертельно обнимая отца, что заметил ребенка в проеме кухни. Оглушительный крик боли, звон упавшего ножа и непонятный шепот в ухо, такой ласковый и при этом властный. Будто мать, фантомно защищая от жара огня, приобнела его и повела прочь. Последующее воспоминание появляется уже с Ахавом, что плакал в его объятиях и зовя мать с болью в голосе. Ласковый шепот огня исчез, оставляя в груди пустоту и тянущую боль, но ответственность за брата проснулась в нем сильнее, чем горе утраты. С того момента Кинич заботился о брате самостоятельно. — Это может быть моим больным воображением, но ощущение, будто это сделал Пиро Архонт у меня намного выше, чем мысли о том, что я схожу с ума, — закончил Кинич свой рассказ, яростно избегая полного ужаса взгляд Лини. Таким же был взгляд Муалани, когда услышала его рассказ о смерти родителей. О прошлом Кинича знала лишь его подруга, а теперь он в мимолётном порыве доверился и фигуристу. Глубоко вдохнув, Кинич все же решился посмотреть прямо на Лини, встречаясь с прямым взглядом его лиловых глаз. — Я как и ты верю в то, что они живы. Я не хотел тебя огорчать или… Лёгкое, почти не ощутимое касание дрожащих пальцев к ладони. Кинич только сейчас заметил, как сильно сжимает руки в кулаки. Медленно выдыхая воздух, заставляет себя расслабиться, мягко подталкивая свою руку в ответ, скрещивая пальцы в благодарном жесте. — Прости меня, — ладони коснулась и вторая рука. Чужие пальцы нежно очерчивали костяшки, взгляд Лини неотрывно следил за своими действиями, боясь взглянуть в глаза Кинича. В порыве что-то сказать, Кинич приоткрыл рот, но его опередили. — Тебе тяжело вспоминать тот день, тебе не стоило.. — Я доверяю тебе. Глухой удар сердца, в груди приятно растекается тепло, будто Лини только выпил глинтвейн в холодную зиму. Приятная сладость, что осталась от этих слов, ударила в голову, невольно заставляя улыбнуться краешком губ. Заслужил ли он это доверие? Невесомое прикосновение кончиками пальцев ко лбу, Кинич заботливо убирает прядку чёлки с лиловых глаз, неотрывно вглядываясь в чужую реакцию. Нечем дышать, Лини задыхается от томного взгляда чужих глаз, что опустились на его губы, неловкий порыв оказаться ближе и они чуть не сталкиваются кончиками носов. Тишина, что прерывается учащенными ударами сердца в рёбрах, лишь немного потянуться вперед и губы встретятся. Рваный выдох, Кинич поджимает губы и отворачивается, отодвигаясь и слабо выдергивая свою ладонь из чужих рук. Лини только сейчас замечает покалывание на кончиках пальцев и дрожь своего тела. Хочется ближе, притянуть, слиться, дотронуться… — Мне пора, — позорно сбегает. Нет, он не может, не сейчас. Нельзя. Нельзя мечтать, нельзя надеяться, нельзя чувствовать. Но этот учащенный ритм сердца при одном лишь взгляде отодвигает все попытки отстраниться. Будто сорняк, это чувство прорастает, как-бы не вырывали, вгрызаясь ещё яростнее в ребра, сердце, душу — сбежать не получается. Тугой узел мыслей, где либо распутаться и принять, либо закидывать новые тревожные мысли для большей запутанности в этом хаосе. Сделать шаг равняется прыжку в пропасть, в пропасть этих зелёных глаз, что неотрывно всегда смотрят в его. Пропасть чувств, что явно ощущают они оба. — Лини? — Муалани энергично помахала перед взором своей ладонью, от чего фигурист вздрогнул и проморгался несколько раз, фокусируя взгляд на девушке. — Не выпадай из реальности. Все норм? — Да, вполне. Не беспокойся. Муалани фыркнула, явно парню не поверив, но посмеет ли она глядеть в душу? Вряд ли. Она была из тех, кто сразу понимал границы. Даже дружба не позволила бы ей лезть в дебри чужих чувств, хотя сразу заметно, как она хочет помочь. Лини был бы рад поделиться с ней всем тем, что испытывал в своей душе, и о чем ныло хрупкое сердце, но он сам себе признаться не может, что уж сказать о том, чтобы высказаться другому? Тяжский вдох, лиловые глаза опускаются на ладони, что мелко подрагивают даже в расслабленном состоянии. Страшно представить, что будет к вечеру. Несмотря на вчерашний день, где был день репетиторства, Лини договорился встретиться с Киничем снова. Двум выходным он хочет уделить внимание тренировкам, на которые и так забил последнюю неделю огромный болт. Нужно успокоиться Лини. Вдох. Боковое зрение замечает знакомую одежду. Взгляды пересекаются, стоит лишь поднять голову, чтобы удостовериться. Лини так и замирает, смотря на то, как Кинич мягко улыбнулся уголками губ, уходя дальше и кивая Муалани. Рваный выдох. Сердце в бешеном темпе танца в ребрах. Муалани с любопытством вглядывается в легкий румянец чужого лица, медленно складывая два плюс два. Ответ очевиден, это заметно. Хитрая улыбка, прищуренные глаза и заговорщицкий шепот возле уха: — Пташка влюбилась? Лини подпрыгивает на месте, прижимая ладонь к груди и возмущенно взвизгивая. Следом послышался без тени сожаления смех девушки, а Кинич удивленно оглядывается на этих двоих, будто поймет все по одному лишь взгляду. Кровь приливается к голове, стыдно до жути. Муалани машет другу, мол, все хорошо иди куда шел. Коридор вновь остается пустым, лишь будто стук сердца слышно минимум в двух кварталах отсюда. Лини бы точно не удивился, окажись это правдой. — С чего такие выводы? – пытается сбежать вновь, укрыть свои чувства. — Вы оба ничтожно глупы, раз думаете, что ваши чувства незаметны вашей общей подруге. Извиняй, Лини, но твои попытки скрыть свою влюбленность настолько же ничтожны, как и попытка Кинича сказать мне, что вы лишь друзья. — Я не могу, — пытается он вразумить Муалани, намекая как может: нам нельзя. Но кто ему сказал, что нельзя? Кто же выдал ему это табу, которого теперь он придерживается, пытаясь скрыть чувства не только от всех, но и от себя самого. — Бояться не значит, что ты не можешь. Знаешь, — заговорщицки Муалани прищурила глаза, подталкивая того в плечо, — на твоем бы месте я бы призналась. Шансы взаимности велики, а тебе не будет столь одиноко. Лини лишь фыркнул на ее слова, отворачиваясь от девушки делая прекрасный вид, что надулся и разговор закончен. Но разговор с самим Киничем лишь впереди. Муалани права, куда еще тянуть? Как минимум он знает, что симпатия у него не первый день. Терять нечего, если конечно не считать доверие и минимальную дружбу, которая появилась между ними спустя парочку дней общения. Хрупкая крупица того, что они близки, делаешь неверный шаг и разобьется в дребезги. И осколки придется собирать ему, Лини, по крупицам, склеивая между собой неумелыми руками, смачивая слезами и кровью своего сердца. Пальцы дрожат, когда Лини медленно поднимает руку в попытке постучать в чужую квартиру. Попадает в ритм сердцебиения, дыхание замирает. Приглушенные шаги из глубины квартиры – Лини прислушивается, замечая, что Кинич идет из кухни. И правда, чуть успокоив дыхание нос защекотал аромат чего-то вкусного. Глухой щелчок, дверь медленно приоткрывается и первым Лини замечает очаровательную улыбку на чужом лице. — Ты чуть рано, Лини. Проходи! — Да, прости, — Кинич качает головой, прикрывая дверь и быстро шагая обратно на кухню. Фигурист быстро разувается, следуя хвостиком за хозяином квартиры. – Пирог? — Еще планировались печенья моей деревни, я как раз оставил тесто, когда ты постучал. Я хотел тебя угостить. О как. Лини смущенно тупит взгляд, даже не замечая, что сам Кинич не меньше него испытывает неловкость от того, что небольшой сюрприз теперь им не является. Но, ничего страшного же, правда? Лини откашливается, засучивая рукава рубашки и с хорошим настроем оглядывая кухню. — С чем помочь? Тихая усмешка без тени злобы. Следующий час Лини признает, что готовка в Натлане и ее специфические рецепты это совсем не то, к чему привыкли в Фонтейне или же Снежной. Многие маленькие ошибки сопровождались мягким и слегка хрипловатым голосом возле уха, а следом по кухне разносился звонкий смех: Кинич научился распускать руки, и, о боже, принимает щекотку в сторону фигуриста! Где видано это вообще? Видимо, только в этой маленькой квартирке, где Лини вновь теряется во времени и утопает в сладком нектаре спокойствия этой обстановки. Если бы только можно было остаться в этом мгновении, потонув в нем навсегда, остаться в этом часе навечно, не боясь ничего, не думая на счет сложных чувств и не страшась того, как все пойдет дальше. Лишь безмятежность, граничащая со свободой. Которая проникает в каждую клеточку помогая вдохнуть больше кислорода. Помогая освежить голову. Помогая отпустить ситуацию под самотек и позволяя себе наконец быть собой. — В моей голове все равно не укладывается как Дешрет мог бегать за Набу, когда рядом была такая прекрасная Руккхадевата. Она же любила его? – кивок, Лини лепит печенье и складывает его к остальным, вновь подавая голос. – Отчего же он не мог выбрать ту, которая дала бы ему взаимность? — А ты бы выбрал ту, которая любит тебя, или которую любишь ты? Лини задумался, прислоняясь поясницей к столешнице и мило хмуря брови. Кинич бросает мимолетный взгляд на фигуриста, улыбнувшись уголками губ и отряхнув муку, подходит ближе. — Я бы хотел, чтобы моя любовь была взаимной, — это не ответ, но Кинич делает вид, что позволяет ему увильнуть. Лишь сегодня, лишь сейчас. Да и вообще, Кинич бы ему многое позволил, пусть он даже скажет, что Дешрет самый ужасный правитель Сумеру из всех. — А ты думаешь, что она будет не взаимной? – манипуляция чистого вида. Читают друг друга между строк, прекрасно понимая, что говорят с громкими намеками. — Не считаю себя достойным, — Кинич ловит его в ловушку своих рук, ставя их с обоих сторон от бедер Лини. Внимательно смотрит в чужое лицо, вглядываясь в лиловые глаза. – Но вряд-ли аль-Ахмар ощущал то же самое. — Никто не может утверждать это, — Кинич щурится, наклоняясь ближе нарушая хрупкую и невидимую границу между ними. Буквально дышит в чужое лицо. – Но с чего ты решил, что ты не достоин любви? Молчит. Лини опускает взгляд, теряя всю ту смелость, с которой он пришел сюда. Как всегда, хочется снова убежать. Желательно в соседний город, чтобы не сгореть под чужим взглядом прямо сейчас. Но видимо это его предназначение: плавится под чужим взглядом, ощущая как скорость сердцебиения вновь ускоряется. Ощущать, как хочется дотронуться, но боясь. Не позволяя самому себе. Лини прикусывает губу до крови не смея поднять взгляд, а Кинич все смотрит. Подмечает. — Закрой глаза, — шепчет просьбу. Лини удивленно поднимает взгляд, но следом все же просьбу выполняет. Что Кинич задумал? – Помнишь, что я говорил про ангелов? — На них наложили проклятье? – шепчет в ответ блондин. Услышав удовлетворенное хмыканье, он продолжает. – Они не должны были больше смотреть на людей, а иначе их ждет погибель от любви. — Верно. Кровь приливает к щекам, когда губы ощущают чужие. Нежное касание лепестков цветка, лишь проба, лишь вопрос дозволения. Кинич аккуратен, почти не дышит и ждет. Оттолкнуть? А хватит ли сил? А хочется ли? Лини хныкает, притягивая парня ближе за футболку. В глазах искры огня, в груди чувство приятной пустоты. И не только в груди, лишние мысли покидают бедную голову, оставляя его лишь с осознанием: он целуется с Киничем. Он погибает от этих губ, которые будто дорвались до нужной в пустыне воды. Смазано Кинич дорожкой поцелуев опускается с губ до шеи, а Лини задыхается, запрокидывает голову, не знает куда деть руки. Черт. — Кинич.. Тяжелый выдох, губы отстраняются на небольшое расстояние, дразня горячим дыханием и еле заметным касанием. Зеленые глаза вглядываются в чужие, пытаясь найти в них ответ причины остановки. Лини сглатывает шумно, дыша через приоткрытые губы. Слишком уязвим сейчас, так прелестно выглядит. Так и хочется.. целовать. — Хочу.. А заново просить не надо. Слуха коснулась хриплая усмешка, а следом Лини вновь почувствовал на своих губах чужие. Пальцы путаются в темных волосах пытаясь стать ближе, пытаясь будто слиться воедино. Они так и не поговорили. За них говорят их сердца, шепча друг другу слова любви. Шепча все слова, которые они бояться озвучить, но не бояться показывать. Не боятся позволить своим чувствам взять вверх, наконец позволяя себе то, чего так жаждали долгое время. Нельзя? Значит сделаем так, что можно. Кто-то боится? Сделаем так, что боятся потом будет нечего. Пока Киничу позволено целовать это неземное создание, а Лини позволено сжимать чужие волосы на затылке – они будут чувствовать так, как хотят. И как могут. Они обязательно поговорят потом, но сейчас им ничего не мешает наслаждаться друг другом. Ведь именно об этом они оба и мечтали. О взаимной любви и о том, чтобы наслаждаться друг другом. Остальное уже их касается второстепенно.