Мой самый страшный кошмар – ты

Едкий запах препаратов. Темнота. Поначалу я думаю, что мои глаза чем-то прикрыты, но затем начинаю видеть силуэты койки с тëмными пятнами, шкафчиков и ящиков. На лице неприятно сидит повязка, которую хочется содрать с себя,точно коросту на зажившей ране. Мерзкий звон старого телефона. Угрюмый и низкий голос, внушающий мне, что теперь всë хорошо. О чëм он? Кто он? Свет. Яркий, холодный. Больничный. Рядом с выключателем картина собаки. Цветастая, но не настолько, чтобы раздражать глаз. Да, именно глаз, а не глаза. Только сейчас я чувствую взаимодействие бинта с веком. Коридор с палатами. Ни на одной нет цифр, как это бывает чаще. На всех лишь по букве. Захожу в первую же с подписью "п". Вместо комнаты идëт продолжение коридора. Из головы не выходит картина пса, так что с детским любопытством я шагаю к следующей двери с буквой "ë". Затем в "с". Попадаю на улицу. Пробирает холод, а голые ноги тут же утопают в грязи. Неподалёку стоит толпа, но меня они не интересуют. За ними дерево, под которым, точно скрываясь от дождя, разлëгся пëс. Я, хлюпая босыми стопами, иду к нему. Затем ласкаю, называю хорошим мальчиком. Но пëс возражает. Его взгляд будто бы.. Человечный? Он выражает такую грусть, тоску и стыд, что я не уверен, что это животное, а не человек в костюме. Он говорит проверить могилу. Но она пуста. Лишь надгробие с именем моей матери и жгучая фраза, забивающая гвоздь в моë сердце: "Любимая жена и мама". Я прыгаю вниз, в нескончаемую темноту земли. И оказываюсь в очередном коридоре. Теперь дверь лишь одна и она с кодом. Я ввожу год рождения матери, даже не знаю почему. Может, из-за надгробия. Но код неверный и клавиши тут же искрятся. Тем не менее, дверь открыта. Я тихо проникаю внутрь,здесь пахнет тухлятиной. Рвота тут же подступает к горлу. На полу и на ящиках с холодными мертвецами растягивается надпись "это твоя вина". И я согласен. Стоит мне наступить на ещë свежую кровь, как один из ящиков раскрывается с противным металлическим скрипом. В конце комнаты кровать, схожая с той, в которой я очнулся. Только она не пуста. Над ней кружат мухи, а прямо на плëнке тело. Мама. Учащëнное сердцебиение, тяжëлые вздохи и головокружение вместе со слезами на глазах. Я ненавижу кошмары. Ненавижу, что они преследуют меня уже такое количество времени, хотя я только понадеялся, что справился с ними. Возможно, причина не в аппартаментах Эддисона с их паранормальщиной,но именно здесь кошмары не оставляют меня ни на минуту. Я помню каждый миг, как я пытаюсь закрыть глаза, а мой же разум выстраивает ужасную картину, заставляя вспомнить всю жизнь до этого момента. Заставляя вновь задуматься, что это всë моя вина. Я мог это исправить. Ничтожество. Глаза жгëт влагой, рука на автомате ищет протез. Хочется выйти из комнаты, выбраться из этой паутины собственного воображения и дать себе передышку. Я не знаю куда идти, но очень хочу. Именно в этот момент мой взгляд падает на рацию, лежащую рядом с протезом. Перед тем, как взять еë, на затылке я чувствую ремни. Щëлкает застëжка. Шум рации. – Эй, чувак..ты не спишь? - я произношу это настолько хрипло, что аж запинаюсь на секунду. Возможно, без протеза это звучало бы не так странно, но с ним голос кажется не своим. Возможно, схожим с отцовским, но точно не с моим. Пока я думаю об этом, рация вновь трещит под мой вздох облегчения: я не останусь один. Наверное. – Чел, я,конечно,не сплю, но какого хера? - голос на другом конце раздаëтся с помехами, но достаточно чëтко, чтобы уловить малое недовольство. Возможно, я его разбудил, но это уже не моя проблема. Он сам подписался на это в первый же день нашего знакомства. Тем не менее, живот стянуло неприятной тошнотой от стыда и чувства вины. – С того, что ты засранец. Лиза спит? - я не хочу сразу напрягать его своими словами о кошмаре. Догадываюсь, что он начнëт беспокоиться раньше, чем я приду, а к этому моменту подготовит наркоту и какого-нибудь чая, который заваривала себе Лиза для успокоения. – Спит. Дверь открыта, если что. Карту не забудь. - приятель не задаëт больше вопросы и не говорит ничего лишнего. Лишь чëткий ответ, который смущает меня. Не знаю, чем именно. Тем, что он понял меня сразу или тем, что обо мне слегка позаботились? Оставлю без комментария. Уже через две минуты захожу в помещение B1, где живëт добрейшая уборщица Лиза и еë сын-металлист Ларри. Не медля, но и стараясь не шуметь, проскальзываю в комнату второго. Джонсон стоит за мольбертом с кистью в руках. Футболка мерча "Смысловой Фальсификации" в краске ,пожалуй, больше, чем кисть или холст. Не говоря ни слова, прохожу дальше, останавливаясь возле художника. Бумага почти полностью покрыта краской, а сама композиция представляет из себя ванную с пятого этажа, где обычно я общался с Меган. Кажется еë силуэт даже вырисовывается благодаря теням или лëгкой дымке.. К сожалению, я совсем не разбираюсь. – Красиво. Почему именно ванная Меган? - я привлекаю наконец внимание творителя, но взгляда так и не получаю. Ларри лишь сонно и лениво протягивает объяснение,ни на миг не отрывая глаз от работы. – Размышлял о паранормальном в аппартаментах иии вспомнил ту ванную. Она живая. - не представляю, он имел ввиду под "живой" само помещение или Меган. Мда, художники. Наконец, нанося, кажется,завершающий мазок хотя бы на сегодня, брюнет полностью разворачивается ко мне и окидывает взглядом. – Чел, ты ко мне поспать пришёл? - его густая бровь изгибается в непонимании и лëгком оттенке укола, мол как тебе не стыдно, но он почти тут же заменяет это смехом, не успеваю я даже возмутиться или обидеться. – Забей. Хочешь рассказать или молча ляжем? - пока он продолжает уточнять и заботиться, в его руках уже оказывается полотенце, о которое он вытирает руки. Я кидаю лëгкий взгляд на стену, где до сих пор весит серия картин,которая была в моëм кошмаре с примесью горького прошлого. Будет ли для Ларри оскорблением услышать, что именно его творения стали причиной моего пробуждения в холодном поту и со слезами? Я решаю, что будет, так что лишь махаю рукой. – Обычный кошмар, не ссы - я успокаиваю его, продолжая бегать глазом по картине. – Просто решил проверить, легче ли будет с тобой. - звучит так, будто должно быть продолжение в виде издëвки, но я измотан настолько, что даже пытаться уже и не хочется. Джонсон явно это понимает, потому выдаëт смешок. – Чур ты спишь на полу, как незванный гость - не спрашивая разрешения, длинноволосый подходит ближе и растëгивает ремни моего протеза. Я рефлекторно его придерживаю, стараясь сохранить прикрым лицо, струящееся шрамами, и тут же вижу, как мой друг закатывает глаза. Медленно убираю протез, оставляя его на прикроватной тумбе, а затем забираюсь на мягкий матрас, тем самым сам решая, кто из нас спит на кровати.На лице друга тут же проявляется шуточное недовольство и возмущение. Ларри хватает меня за ноги, которые я отчаянно пытался спрятать, уже зная последствия своих действий, и тащит с кровати на пол, пока я хватаюсь руками за простынь. По комнате уже звучит смех Джонсона вместе с моими короткими попытками отвоевать место помягче. Но, к моему сожалению, меня всë таки скидывают с громким грохотом, от которого с большой вероятностью проснулась Лиза. На кровать в ту ночь никто из нас так и не вернулся. Вместо этого мы расположились напротив чëрного ящика и играли в приставку вплоть до момента, пока я не склонил голову от усталости. Всё, что помню дальше – один лишь вскрик Ларри: "Я победил!", а после такой же вскрик о том, что я, засранец, уснул. Кошмара не было, как и какого-то осознанного сна в целом. Только темнота, в которой я чувствовал себя уютнее, чем в объятиях матери. Темнота, состоящая из спокойствия и прощения, в котором я так нуждался. Жаль, что это не реальность. Пробуждение было не из приятных. Кажется, Ларри пытался выбраться из моей "хватки", чтобы куда-то пойти. И отчасти это получалось у него удачно и очень аккуратно. Но потом одно резкое движение и моя голова вновь ударяется о пол, как и ночью. Только с ещë большими болезненными ощущениями. Рядом почти мгновенно раздалось шипение того, кто и стал причиной такого поворота событий. – Ларри, твою ма.. - хотел я было начать покрывать жалкими матами своего приятеля, но взгляд упал ровно на его извиняющиеся глаза. И всë. Быть может я просто был сонный и мне лишь показался его стыд при замыленной картинке, но это значения уже не имеет. Такой сильной злобы нет, а боль ощущается как зуд. – Боже, иди к чëрту. Он подаëт мне руку, я благодарственно киваю. Хоть в этот раз меня не уронили, и на том спасибо. Застëгиваю ремни протеза под лекцию металлиста, что эта херня мне лишь мешает. Отчасти, он прав. Есть и пить с этим неудобно. Обзор ограничен.Первый вопрос при знакомстве всегда касается так называемой "маски", а иногда и вовсе не задаëтся – ударить выгоднее. Но несмотря на все плавающие на поверхности минусы, я не привык иначе. Шрамы, которые уже не скроет ни одна мазь, может спасти только протез. Да и тëмные рваные полосы и вмятины пугают,пожалуй,сильнее,чем он. Про глаз я и вовсе молчу. Я знаю, что довëл до этого сам. Я знаю, что мог бы быть цел. Но прошлое не изменить даже в кошмарах, так что мне остаëтся лишь продолжать носить утяжеляющую конструкцию. Когда-нибудь Ларри это поймëт или всë же добьëтся своего, но явно не сегодня и не сейчас. Через час мы сидим на кухне, деля завтрак Джонсона на двоих. Он не выглядит особо довольным, но и не выгоняет.Я давно уже затерялся в своих мыслях, пока мы молчали:составлял примерный план на день, размышлял о кошмарах, о зависимости отца. Хотелось избавиться от такого количества шума в голове, но он не прекращался. Он изредка затихал, но с момента моего переезда в аппартаменты это началось вновь. Признаться, после смерти мамы и успешной борьбы с моим состоянием после я уже успел понадеяться, что не вернусь к пробуждениям посредь ночи от очередного кошмара. – Чел, а что тебе снилось то в итоге? - брюнет вдруг подал голос. Видимо, доел. На лице я почувствовал взгляд карих очей и понял, что это уже не особо доброжелательная просьба рассказать. Это требование, которое по-хорошему я должен выполнить. – Мама. И собака. - я ответил так лаконично, как только смог бы в такой ситуации, надеясь, что друг не продолжит эту щепетильную тему. Но эта надежда разрушилась сразу, стоило лишь увидеть скептический взгляд. Это будет тяжелый разговор, от которого я явно не смогу легко сбежать. – Умоляю, избавь меня от этого выражения лица. Тебе не понравится. -  не договариваю, что именно ему не понравится,но надеюсь, что он понял. И, кажется, так и есть. Но лучше не становится – Чел, если тебе приснился Трэвис, то я реально буду не в восторге. А хуже этого мудилы ничего быть не может. - Джонсон постарался прикрыть свою улыбку за кружкой чая, но звук смешка выдал его быстрее. – Фе, какие же мерзкие у тебя предположения. - я наигранно высунул кончик языка, изображая отвращение. Быть может наша шутливая беседа уйдëт в сторону обсуждения школы или хотя бы мерзавца Трэвиса? Всë лучше, чем кошмар. – Хех, как есть. Выкладывай уже. - удача явно не на моей стороне. Спокойствие и беззаботность Ларри успокаивают, хоть я и понимаю, что вот-вот воткну ему нож в печень. Чтож, он сам захотел. – Кошмар был связан с твоими картинами. Ну, не полностью.. Но немного. - я увидел краем целого глаза, как тëмные гусеницы на лице брюнета чуть приподнялись вверх. – Сначала я очнулся в палате с перевязанным лицом. Там же висела картина пса. У меня она прям засела. Вышел в коридор, там все палаты подписаны буквами. Составил слово пëс и вот – то самое место, где стоит толпа под дождëм,а за ней пëс у дерева. Такой человечный.. - я вновь запнулся, ощутив толпу мурашек на коже. Вспомнил этот взгляд и почувствовал его на себе. – Он сказал, что закопал еë заживо. - говорить дальше было в разы тяжелее. Я никогда толком не рассказывал парнише о своей подноготной, в особенности о матери. Это кажется чём-то чересчур личным. Но видимо скоро придëт пора. – Могила оказалась пуста и я прыгнул вниз. Комната морга. Надпись всю стену, а дальше кровать, покрытая плëнкой. На плëнке тело моей матери. - я перевëл взгляд на металлиста, который сидел с каким-то непонятным выражением лица. Стало страшно. Я тут же поспешил сгладить углы. – Бро, картины если что отличные. Не снимай их. Мы молчали несколько минут. Я уже успел нервно потрясти ногой, разодрать кожу у ногтей и обрести желание расчесать лицо. Наконец мистер молчун раскрыл ротовую полость, а я замер. Не дышал, не ëрзал. Как будто вышел на охоту и в итоге сам стал добычей. – Сал,а что было написано на стене? - голос Ларри был непривычно тих, будто он опасался меня спугнуть своим интересом. – Нет, ты не подумай, я просто.. - его фраза осталась не законченной, ибо я просто помотал головой, давая понять, что не нужно этого. Хорошо, что он сразу понял. – "Это твоя вина. " - я постарался придать голосу такую непринужденную интонацию, чтобы казалось, будто ничего угнетающего в этом нет. – Вина в чëм? - Джонсон залпом допил чай и теперь, подперев щеку кулаком, смотрел на меня безотрывно. Мне аж стало жутко. – В еë смерти. - не желая добавлять проклятое слово "мама", я просто подчеркнул местоимение. Он понял. Я уверен. И убедился, стоило ему чуть шмыгнуть носом. – Ну эй..всë окей. Слишком много лет прошло. Да,я жалею, но всë хорошо. - я опять скрывал всё за маской равнодушия, как бы иронично это не звучало при наличии на мне безэмоционального протеза. И, что было максимально ожидаемо, никак не облегчил ношу друга. – Я не знаю что ты там натворил, Салли-Кромсали, но уверен, что твоей вины в этом нет. - его тëмные, как бездна, глаза слегка покрылись влагой. Я чувствую укол вины и стыда, только впервые не из-за матери, хотя речь идëт как раз о ней. Я молча пододвигаю стул к нему чуть ближе, чтобы была возможность обнять. Проскальзываю руками под подмышками и закрепляю хватку на его спине, пока он аккуратно, точно боясь сломать, кладëт голову мне на плечо. Мы просидели в подобном положении минут пять прежде чем из уст полился нескончаемый диалог о наших семьях, прошлом. Я рассказал Джонсону, как заработал свои шрамы. Рассказал всë, что боялся выдать все эти годы, даже зная, что моë новое окружение не такое. Оно не стало бы винить меня, осуждать, придумывать блевотные прозвища. Джонсон же в свою очередь рассказал об отце всë, что мог. Я даже мог бы сказать, что это самый.. Душевный разговор в моей жизни? Пока мы говорили без умолку, я забыл обо всëм внешнем, что должно было меня волновать. И об отце, возможно ждущем меня дома не с бутылкой. О школе, в которую должны были пойти. О Лизе,которая могла зайти в любой момент. Остались только мы вдвоëм и все наши грехи, моменты счастья и горечи. Карие глаза, в которых видны были его картины. Я скучаю.