Тьма, что зовёт по имени

      Линч очнулся от удушья — чьи-то большие руки сжимали его шею до посинения. Он не мог издать и хрипа. Его глаза налились слезами, изгибаясь в судорогах под гнётом чужого тела. Руками Егор сжимал чужие запястья, пытаясь отнять их от себя, но это не помогло. Линч был почти без сознания, но продолжал пытаться бороться.       Чудом ухватившись за край кувшина, из последних сил разбил его о висок нападавшего. Тот зашипел, приложившись рукой к собственной голове, и Егор едва ли откашлявшись, воспользовался случаем: ударил в грудь.       Пытаясь бежать прочь, но тут же рухнул — ногу пронзила острая боль. Лодыжка пылала, он сбил столик с зеркалом, с него упали пузырьки, шкатулка и шпилька. Та самая — которую даровал ему покойный светлый отец. Он хранил её с детства — как память, как оберег. Егор схватил её — дрожащей рукой, как в бреду — вонзил в шею злоумышленника...       Линч от страха забил ею до смерти мужчину намного большего его в размерах. Животный страх затмил глаза, всё произошедшее казалось, длилось вечность.       Щёки пылали от горячих слёз. Капли соленых, но одновременно сладких кристалликов тихо ударились об пол. Холодная дрожь не уходила ни на миль, пронзая от макушки до кончиков пальцев.       Он остановился, когда капли чужой, горячей крови хлыстом ударили по щеке. Его глаза бегали по бездыханному телу перед ним. Но страх не отпускал, он терзал и душил, противно рвал нити самообладания.       Линч забился в угол стола, не в силах пошевелиться, не отрывая глаз от тела. Ему казалось вот сейчас, нападавший поднимется и убьет его с ещё большей жестокостью. Так он просидел некоторое время, в ожидании не пойми чего.       Когда в покои ворвались стражи, он машинально прижал к груди окровавленную шпильку — единственное, что могло удержать его в реальности.       Казалось, всё позади. Но стоило ему подняться — тело предало. Внезапный вскрик: боль прострелила от ступни до колена. Егор ахнул, осознав, что нога заливается кровью. Вот почему он тогда упал…       Страна оплакивала большую потерю. Плакали женщины, молчали храмы, даже ветер в колоннадах звучал, как скорбный напев. Но в самом сердце дворца, за толстыми стенами, неслись совсем иные слова:       — Вам жаль, что выжил именно я, а не он? — Спросил Егор тихо.       — Что ты такое несёшь? — Голос отца дрожал. — Ты — мой сын. Всё, что у меня осталось.       — Позвольте проходить военную подготовку. Я должен уметь защищаться.       Мужчина вздохнул, он понимал, что теперь это необходимо, но как быть с арестом? Усилить наблюдение? Или же довериться — и простить бывалую ошибку?       — Хорошо. Но будь готов ко многому. Может тебе удастся изменить всё. Но путь будет тяжек.       — Я стану тем, кто освободит Кемет.       Фараон смотрел на него пристально, будто пытался разглядеть не юношу, а тень кого-то другого — ушедшего, родного. Но слов больше не было.       Тогда же, в ту ночь, страна лишилась почти всей династии… Кто стоял за этим? Наёмники, некоторых схватили, допросили и казнили. За их спинами стояли те, кому мешал фараон: царь Ашшурбанапал и правители лояльных ему провинций. Фараон, которого они поставили, стал действовать не в их интересах. А значит, его нужно было устранить — и заменить кем-то более послушным.       Говоря откровенно, Линч в какой-то степени был рад произошедшему. Его не выдадут замуж за ненавистного брата, он больше не будет видеть лицо второго мужа отца, а главное: он получит внимание дорогого родителя. Единственного родителя. Но опомнившись, сердце в груди стало сильно бушевать, горячо ударяясь в рёбра.       «Я чудовище...» — подумал он. — «Они мертвы, а я... рад?»       Он закрыл лицо ладонями. Горькие слёзы текли по щекам. Пусть он их и не любил. Пусть они ему делали больно. Всё же — это была семья. И они мертвы. А он жив. Минута и он опомнился.       «На моём месте, они бы смеялись над моей смертью». — Он скуксился, вытирая слёзы ладонью.       С тех пор шпилька всегда была с ним. Точно также как и боль в ноге. Она терзала днём и ночью, кидая то в жар то в холод. Каждое движение ногой вгоняло Егора в агонию, заставляя выть.       — Я не могу встать на ногу из-за боли.       — Господин, вероятно вам повредили метет.       — Я смогу ходить как раньше?       — Конечно, хотя и немного с трудом.       Это сильно затруднит военное обучение, но выбора как такового нет. Линч не мог позволить себе быть слабым. Правитель не плачет, не хромает, не жалуется. Он только идёт вперёд.       Проходит, день, два, десять, становится не легче, рана будто и не собиралась заживать, всё такая же опухшая и кровоточащая. В какой-то момент, её зашили, нехотя, ведь думали «заживёт и само». Очень опрометчиво. Повязки с лечебными мазями стали менять чаще, и на всю общую радость — стало заживать быстрее.       Шаг, боль. Нога будто является тяжёлой глыбой камня — не поднять, не подвинуть без больших усилий. Он кусает губы, щипает руки, чтобы перенаправить боль, но тщетно. Такой боли он не испытывал никогда прежде.       За ним ухаживали и поддерживали под руки слуги. Это мало чем отличалось от обычного обслуживания, он чувствовал себя беспомощным младенцем, что не может сам о себе позаботиться.       Вот в очередной раз к нему зашёл дорогой отец, тот заходил частно, хоть и ненадолго, но это всегда радовало Линча.       — Как ты? — Простой вопрос, который он задавал ему каждый раз.       — Как и всегда — ужасно.       Егор посмотрел в окно и раскрыл рот: на подоконнике сидела ласточка, она волочила крылом и отчаянно кричала. Ещё немного и она бы упала вниз, мужчина заметил это и подошёл к ней, осторожно взял на руки.       — Кажется, беды случаются не только с нами. — Вдумчиво начал отец. — Но если есть те, кто поддержит, однажды можно взлететь ещё выше.       Егор улыбнулся, позже он узнал, что лекарь перевязал ей крыло, кто-то из слуг стал заботиться о бедолажке. А в один из дней она снова смогла летать.       Он понял, пусть сейчас он нуждался в помощи, в поддержке — всё это временно. Главное — продолжать. Пусть даже он будет делать маленькие, но всё же значимые шаги.

***

      Как и всегда, Линч ждал, что к нему зайдёт отец. Вот тяжёлые двери открылись впуская внутрь мужчину, но это был не фараон, а визирь. Егор удивился, но не возражал. Он был с ним с самых малых лет и принимал участие в воспитании и учёбе. Когда Егор был совсем мальчишкой, мужчина угощал его сладостями и с удовольствием рассказывал разные истории.       — Как ваша нога?       — Уже лучше, спасибо. — Егор прижал ноги к груди чтобы тот мог присесть рядом. — Вы ведь зашли поговорить не только о моей ноге, верно?       Мужчина улыбнулся, присел на краю софы и протянул Егору медовый шарик — не самое дорогое угощение, но Егору всегда нравилась их простота. Линч как и всегда принял сладость, по доброму усмехнулся, вспоминая давние посиделки в кругу родителей и этого мужчины.       — Я подумал, вы были бы не против послушать пару историй.       И он был прав, Линч с большим удовольствием слушал сказаниях о далёких краях, о дивных полностью зелёных садах, и вечно цветущих деревьях. Егор слушал, запоминал каждую рассказанную ему историю, иногда смеялся.

***

      Учиться политике, дипломатии и истории оказалось тяжело, но интересно. Раньше, думать об этом не приходилось, однако сейчас, напекло не только солнце, а и масса вопросов.       — Разве наша вера не говорит, что фараон — воплощение бога? Тогда, чего же он, вынужден кланяться другому царю?       — Был заключён договор с Ассирией. Мы полностью должны подчиняться им.       — Зачем же мы заключили договор с теми, кто разрушают наши храмы, убивают и морят голодом наших людей?       Визирь молчал, у него не было ответа. Неудобные вопросы которые даже и не требовали ответов, ведь юный принц всё и так понимал, и акцентировал внимание только затем, чтобы услышать оправдания на бездействие.       День за днём, тема за темой, Линч схватывал всё на лету, будто это было его истинное предназначение. Никто и подумать не мог, что принц может быть таким рассудительным и чутким.       Но и силы как оказалось ему не занимать. Все думали, раз он омега, то не сможет быть сильным лидером и гибким в бою. Но юный господин показал — не стоит недооценивать человека.       Он упал. Снова. Боль вспыхивает в каждом нерве. Но каждый раз он поднимается — не потому что мог, а потому, что не имел права оставаться на земле.       — На сегодня хватит.       — Но...       — Хотите оказаться в гробнице?       — Нет, но мне нужно стать сильнее.       — Ваше упорство, очень ценно, но вы ещё не готовы.       Линч сводит брови на переносице, ему было необходимо доказать всем — он сможет. Он сделает всё, лишь бы быть тем, чьё имя будет раз за разом звучать на устах тех, кто славит и чтит усердие.       Сложно сидеть на одном месте, когда твоя страна гибнет из-за царя, что решил будто своей земли ему мало и посмел позарился на чужие.       По ночам Егор ходит по террасе, коридорам и храмам — бессонница и страх, что его снова попытаются убить не даёт покоя. В какой-то момент это заметили стражи и другие слуги, они не на шутку испугались, подумав, что это духи бродят. Но один из стражей всё же понял, что никакой это не дух, а наследник. Тот отвёл принца в покои, а утром доложил всё фараону.       — Вместо того, чтобы выходить из дворца ночью, сходил бы к лекарю. — Строгий голос мужчины ударялся о стены большого зала.       — Он бы сказал, что я схожу с ума, но это же совсем не так!       — Если бы не бродил ночами где не попадя, то не сказал бы! — Он замолчал, решил умерить свой пыл. — Егор, когда что-то делаешь, сперва подумай, к каким последствиям это может привести.       Егор опустил голову, он понимал, что это и впрямь странно: наследник ходит ночами по дворцу — жуть да и только. Да и царь посчитает ненадежным планом ставить человека, у которого не пойми что в голове. Если конечно, до него это дойдет.       Тем же днём он наведался к лекарю, тот порекомендовал окуривание фимиамом, чтобы успокоить дух. Однако это не помогло и ему пришлось готовить настой из шесем. И это правда помогло.       Егор пил настой уже третий вечер, а на утро был как в тумане. Присутствовало ощущения, что он что-то позабыл, но не мог понять, что или кого. А речь была невнятная, он сам запутался, о чём говорил.       Лекарь позже отругал принца, ведь частое употребление этого настоя мог привести к летальному исходу. И Линч отказался от любых настоев. Вместо них, он стал молиться перед сном, до момента пока не уснет.

***

      Не смотря на большое количество людей во дворце, он чувствовал себя одиноко, он не навязывался, не хотел показывать, что уязвим. Кто-то подумает, что он всё ещё тот избалованный и капризный принц требующий внимания.       Егор стоял на балконе своих покоев, сложив руки на перила, он слушал дуновение ветра, что холодно ласкал лицо и развивал волосы.       «Если бы ты был рядом, светлый отец… Если бы видел, как мне тяжело, что бы ты сделал? Сказал бы что-то тёплое?»       Линч смотрел на восходящую луну, его усталые очи сомкнулись, в надежде, что когда он откроет их, перед ним будет облик отца, что даровал ему жизнь. Но он уже давно забыл его черты лица, слишком много времени прошло.       Понемногу юноша менялся, стал отпускать волосы и носить шпильку в волосах.       Утром в главном зале, когда Егор приходил к отцу для наставлений, фараон заметил что-то очень знакомое. Что-то, что дарил дорогому ему человеку, но прежнего владельца больше нет, а шпилька нашла нового, красивого владельца.       — Ты всё ещё хранишь эту шпильку. — Заметил фараон, глядя на сына.       — Это память. Папенька подарил мне её перед смертью. — Тихо сказал Егор, вынимая шпильку из волос и взглядом впиваясь в узор металла.       — Ты так похож на него... Даже слишком. Я бы всё отдал, только бы поговорить с ним ещё раз.       Мужчина с горечью в глазах смотрел на Егора, осторожно вглядываясь в такие же печальные глаза. Он ласково провёл по щеке сына. Он давно перестал лелеять и баловать так как прежде, стало даже стыдно.       — Ты ещё помнишь его?       Егор покачал головой, он был слишком мал, чтобы отчётливо запомнить все черты его папеньки. Единственное, что он не смог забыть это густые, тёмные волосы и как тот гладил его по голове.       — Почему он покинул нас? — Вдруг спросил Егор.       — Болезнь никого не щадит. Кем бы ты ни был, смерть всё равно настигнет каждого.       Мужчина убрал руку с лица юноши, он знал, что не этого ответа ждал Егор, но другого дать не мог.       — Люди дарующие добро мрут, а тираны продолжают жить.       — Увы...       Егор мог лишь гадать, есть ли справедливость в этом гнилом свете, как оказалось, иногда всё же да.

***

      Ранним утром, когда во дворе всё ещё стояла прохлада, в зал привели жалобщика. Старец пахнущий глиной и сухой пылью сгорбился у самого входа, не зная, можно ли идти дальше. Явно боясь нарушить чужой порядок.       — Подойди. — Спокойно сказал Линч.       Он сидел на ступенях, сосредоточенно изучая свиток, лежавший у него на коленях. Мягкий свет от верхнего окна освещал его плечи, напоминая золотистый отблеск. У ног стояли чашка с давно остывшим настоем и разбросанные керамические черепки. Слуги находились неподалёку, но никто не осмеливался вмешаться.       — Как тебя зовут?       — Пакха, господин… Я гончар.       Его руки были покрыты царапинами, а ногти — сломаны. Голос звучал осторожно и приглушённо.       — Мой дом… мои печи и формы… Всё, что я создал за двадцать лет, разрушили. Сказали, что это по приказу чиновника. Якобы земля теперь принадлежит дворцу. Я не смею спорить. Мне лишь нужно знать: это действительно воля Его Величества? Или чья-то прихоть?       Линч медленно поднял голову, внимательно смотря на гончара и обдумывая его положение.       — Ты принес с собой что-нибудь?       — Вот, — мужчина протянул небольшую фигурку — богиню Тауерет, с расплывшимися от жара чертами, — мне больше не на чем обжигать.       Принц принял её в ладонь, он не разглядывал, просто смотрел и думал.       — Запишите имя чиновника, — негромко сказал он писцу, — я хочу увидеть записи по этой земле.       Писец кивнул, но уже открыл рот — возразить, возможно, напомнить, что бумаги хранят жрецы и требуют разрешения от фараона.       — Я сам возьму разрешение, — спокойно добавил Линч, — сегодня же.       Он вновь перевёл взгляд на старца и, с особой осторожностью, протянул ему фигурку.       — Если твои слова правдивы, тебе вернут дом и печи. Если кто-то злоупотребляет именем дворца, он понесёт заслуженное наказание. За это я ручаюсь.       Гончар попытался что-то сказать — возможно, поблагодарить или даже расплакаться, но принц уже поднялся. Егор не нуждался в благодарности. Он лишь следовал своему долгу.       Как только Егор закончил с запланированными делами, то отправился к отцу. Тот похвалил его, но также предупредил, что много ассирийцев у власти, и могут сильно насолить в его дальнейшем будущем. Но это не чуть не спугнуло Егора, он упрямо будет стоять на своём. До конца.

***

      Семь солнцестояний прошло, с момента той ночи. С ночи, что кардинально изменила его жизнь.       Фараон внимательно смотрит на драгоценного сына, тот сильно изменился. Он больше не маленький и хрупкий мальчишка. Теперь мужчина видит в ярких зеницах усталость, уверенность и борьбу.       Егор отчитывается перед ним, о всём что происходит в стране. О том как окрепли колоски на золотистых полях; строители вот-вот закончат строительство новых домов; медицина процветает.       Мужчина смотрит и не узнает сына, тот выглядит слишком серьезно — сводит брови и никогда не улыбается. И правда, когда в последний раз он слышал его звонкий смех? Не вспомнить.       — Тебе стоит развеяться.       — Что? — Егор опешил.       Фараон устало вздохнул, поднявшись с трона, старые кости затрещали, и всё же он осторожно, как мог, подошёл ближе. Мужчина заглянул в удивлённые глаза Егора, и так ласково, заботливо провёл сухой ладонью по молодому лицу.       — Прости меня, что тебе приходится так трудиться.       — Но мой долг...       — Я так горжусь тобой.       У Егора забегали глаза, от услышанного он невольно раскрыл рот, не зная, что и сказать. А сказать Егор хотел так много, но вместо слов он просто обнял отца. Эти простые слова он жаждал услышать большее всего. И он их добился. Мужчина удивлённо замер, а после так же крепко обнял его в ответ.

***

      Солнце только поднялось над Нилом, окрашивая воду в кроваво-золотой свет, когда слуги, дрожащие от страха, вошли в покои фараона. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом ладана и лекарственных трав, но теперь к ним примешивалось нечто иное — тихий, неумолимый запах смерти.       Они нашли фараона лежащим на ложе, будто уснувшим. Но его грудь больше не поднималась, а пальцы, некогда сжимающие скипетр с железной хваткой, теперь безвольно раскинулись по шелковым простыням. Он был холодным. Холодным, как известняковые плиты гробниц, и бледным, как мел, будто сама смерть выпила из него все краски жизни.       Линч стоял на пороге, не в силах сделать шаг вперёд. Его тело онемело, а в ушах звенела тишина — та самая, что бывает перед бурей. Он ушёл. Остался один. Совсем один.       Может, отец чувствовал? Может, в последние часы он знал, что его время истекло И говорил с ним так, будто прощался? Но Линчу было всё равно. Неважно, предчувствовал ли отец конец. Важно лишь то, что в последний миг он посмотрел на него не как фараон на наследника, а как отец на сына. И это было правдой. Настоящей, чистой, как вода священного источника.       А теперь… Теперь перед ним лежало лишь пустое тело. Оболочка. Тень человека, который когда-то учил его ходить, поправлял осанку перед советом и гладил по голове, когда тот был послушным. Он больше не проснётся.       Линч сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была острой, живой — единственное, что напоминало, что он ещё не замёрз, как этот мраморный дворец вокруг.       Где-то за спиной заплакала служанка. Звук, резкий и неожиданный, будто разорвал невидимую пелену, отделявшую Линча от мира. Он медленно опустился на колени у ложа, не в силах сдержать дрожь, внезапно прокатившуюся по телу.       — На кого вы меня оставили?       Горький ком застрял в горле, он заплакал, как маленький мальчик, но никто его не осуждал, никто не мог сдержать слёз. Через время Линч встал на ноги, он с трудом забрал скипетр из задубевшей руки.       — Займитесь телом, нужно провести его в последний путь.       Слуги тут же стали мельтешиться, умывая тело, позже его забрали на мумификацию. За это время Линч приказал собрать людей в городе, чтобы объявить о уходе фараона.       Он стоял на террасе опустив голову на поручни, ему казалось, что это всего навсего страшный сон, и он скоро очнётся. Но это была страшная явь. Он долго стоял, молча, рассматривая как медленно собираются люди.       — Ваше Высочество, вам пора.       Голос визиря развеял туман в голове. Нужно идти дальше, какая бы душевная или телесная боль не была, нужно продолжать идти, иначе зачем тогда быть?       Храмовая площадь. Ветер с пустыни играет флагами. Собрались толпа и все чувствуют, что что-то изменилось. Вышли жрецы, подняли жезлы. Но главным — выходит он. Линч — в простом белом льне, без короны. Его руки дрожат, но голос крепнет, ведь должен быть сильным.       — Слушайте, дети земли Камет… Слушайте, кто живёт у Нила, кто пьёт его воду, кто носит зерно в ладонях...       Линч делает шаг вперёд. Его голос больше не принадлежит только ему — он принадлежит народу, и народ слушает.       — Великий фараон… Отец мой, сын Хора, голос Маат, рука Ра на земле… ушёл в Дуат. — С горечью говорит Егор, ему самому тяжело говорить об этом, но он должен продолжить. — Сегодня он пересёк воды подземной реки. С ним были жрецы и духи предков. Он был светом даже в темноте.       Он опускает голову, глаза его горят, но сдерживается. Жрецы качают священные курильницы, в воздухе — мирра и ладан.       — Египет потерял царя. Но не потерял путь. Фараон умер… Но Маат жива. И я, его сын, скорблю с вами. Я не фараон. Я лишь голос памяти. Но я встану новым светом.       В толпе кто-то плачет. Кто-то склоняет голову. Кто-то падает на колени. Все скорбят и все ждут того, кто защитит их. Ну а кто-то хмыкнул, уходя прочь.       — Пусть все храмы зажгут огонь скорби. Пусть воды Нила текут молча три дня. И пусть имя его будет произнесено, чтобы он жил вечно среди звёзд Осириса.       Егор делает шаг назад. Лишь теперь на него надевают знак наследия — подвеску с скарабеем. Он ещё не фараон. Но уже никто не смотрит на него как на мальчика. Линч знает, предстоит ещё долгий и тяжёлый путь к свободе его народа, но он уже готов идти к цели сквозь тьму и страх. Егор созвал совет.       — Я лично предстану перед ассирийцами, перед их царём, пусть думают, что я верен им.       — А если они поймут, что вы блефуете, это может плохо кончится... — неуверенно заговорил жрец.       — Если придется, я пойду на всё, но Египет будет наш.       — Будьте осторожны.       Когда последние слова были сказаны, зал опустел. Но в груди наследника всё ещё шумела буря — решение было принято. Путь в пустыню лежал перед ним. Он знал: нет пути назад.

***

      Вот он стоит посреди ассирийского лагеря. Золотая пыль пустыни легла на его плечи. Егор стоял перед троном, на котором восседал посланник царя — обвитый мехами и золочёными цепями. Рядом стоял писец, фиксируя каждое слово.       — Египет скорбит. Но хочет мира, — начал Линч. — Я пришёл не с мечом, а с верностью.       Посланник внимательно смотрел на юношу. Долго. Слишком долго. Разглядывая его вдоль и поперек. Такой молодой, а уже метится в короны? Смело.       — Ашшурбанипал высоко ценит порядок. Ты принесёшь клятву?       — Да, — ответил он. — Клянусь перед богами, и перед твоим царём, что Египет не восстанет. Но я прошу… разрешите мне надеть белую корону.       Посланник смотрел недоверчиво, однако вид юноши говорил о повиновении.       — Мы передадим твои слова. Ты — наследник, и возможно, скоро станешь фараоном.       — Могу ли я просить о личной встрече с царём? — Егор смотрел невинно, умоляюще. — Я хочу поклясться лично. Прошу.       Посланник взглянул на писца, затем снова на Линча. Покачивая кубком, в котором вероятно было вино, что плескалось но не проливалось через край.       — Принц Египта просит о встрече, — проговорил мужчина, — запишите и отправьте.       Линч улыбнулся завораживающие, глаза блестят как драгоценные камни.       — Благодарю, от всего сердца. «Мерзость».       Играл он хорошо, все поверили, что юный принц Египта, молод и глуп, им легко будет манипулировать в надобности. Хотя кто-то возразил, внешность Егора заставила не одну пару глаз хотеть его в наложники. Но царь принял решение.

***

      Ворота столицы раскрылись, его взгляд коснулся башен, Линч понял — он вернулся другим.       Торговцы замерли, храмовые танцовщицы в белых повязках держали в руках лилии. Знамя с картушем нового имени развевалось над дворцом. Жрецы шептали: «Принят». Толпа молчала. Потом — аплодисменты, крики, слёзы.       Молодой фараон стоял на ступенях храма, солнце било ему в лицо. Его рука дрожала, но голос был твёрд:       — Египет жив. Я — его голос. И я услышан.       Во дворце его встретил визирь, весь на взводе. Он ходил от стороны в сторону, а когда зашёл Егор тут же накинулся с вопросом:       — Как всё прошло?       — Как я и планировал.       Мужчина с облегчением вздохнул, отпуская плечи принца, а Линч улыбнулся, но тут же переменился в лице, от улыбки не осталось и следа.       — Ассирийские свиньи, — процедил Егор — смотрели на меня, словно на кусок мяса.       — Вы же не....       — Нет, ни за что. Этот мужчина волновался о нём, словно о сыне.       — Что ж, — он прокашлялся — Вам следует отдохнуть, перед подготовкой к церемонии.

***

      Его подняли когда ещё не начало светать. На совете ему дали пять царских титулов, жрецы провели ритуал омовения и помазали благовониями. Егора облачили в церемониальное одеяние из белого льна, немес и белую корону. Одновременно с осторожностью и решительной силой, Егор взял царские регалии. С первым утренним светом церемония началась.       — Да будет объявлено народу двух земель: Живой Хор, Справедливый в поступках, Властелин равновесия, Тот, кто подчинил хаос, Джедка Маатенра, Сын Ра, Линч, Владыка египетской земли, дарующий покой!       — Он — тот, кто был испытан и не пал. Он — тот, кто носит знание в сердце и свет Ра в поступках. Он — пастырь двух земель, правящий не бичом, но истиной. Да воссияет его власть, как диск солнца, и да пребудет она вечной, как истина!       Когда жрецы закончили, раздались радостные возгласы. Народ признал фараона, радуется, благоволит и молится. До самого захода солнца слышалась музыка, лилось вино и хек, танцовщицы танцевали без устали. Но стоило музыке стихнуть и он остался один на один с самим собой, в глухой тишине, его тут же сковало уныние.       — У тебя был я, а у меня никого.       Линч стоял на террасе и смотрел куда-то вниз, без цели рассматривать трещины на перилах, а просто деть куда-то взгляд. Его голова была занята воспоминаниями и горьким принятием. То что было раньше, больше не вернуть.       У него нет родителя который изредка, но ласково произнесёт его имя. Нет родителя который приласкает у себя на коленях. Нет никого.       — Такой радостный день, а вы грустите. — Сказал визирь, подходя ближе.       Егор обернулся, явно не ожидая, что тот наведается к нему сейчас. Егор смотрел на мужчину, чьи глаз были добры как и всегда.       — Я чувствую себя одиноко. — Признался Линч.       — Понимаю ваши чувства, — мужчина опустил глаза вниз, — Мне тоже очень печально на душе. Для вас он отец, а для меня он был другом. Но мы должны принять утрату и двигаться дальше.       Егор конечно был согласен с ним, но разве можно так просто отпустить всё? Каждая трещина в полу, каждая звёздочка на небе напоминает человека, что был рядом с тобой столько лет. Он снова подумал о том, кем был раньше. И вдруг визирь снова сказал:       — Когда-то один мудрец поведал мне старую историю. Был бог юный, беззаботный, он танцевал с ветром, плыл по Нилу, смеялся с детьми. Но враги сожгли его земли. Он заковал своё сердце в бронзу, облекся в шрамы, стал богом войны. Он победил всех. И встал на пепле своего прошлого...Тогда он спросил: “Кто теперь будет петь мои песни?” И эхо ответило ему его же голосом. Он стал сильным. Но одиноким. — Мужчина замолчал и взглянул на него. — И Вы думаете, что совсем один, но это не так.       Линч задумчиво кивал, это была правда. Возможно когда-то он и хотел быть один, да разве же может человек быть один? Возможно, кому-то это и впрямь нравиться, но не ему, точно нет. Егор всегда был окружён разными людьми но чувствовал себя лишним. Но сейчас он понял, что это было не так.       Он нахмурился. «Народ верит в меня, я нужен им». Верно, им нужен человек, что жизнь отдаст за них, а не тот кто думает лишь о гниющих внутри ранах. Может в самом конце пути он сможет подумать об этом, но не сейчас. Не тогда когда он только начал идти к освобождению от оков.       — Вы правы, спасибо, что в очередной раз спасаете меня от уныния.       Они рассмеялись и ещё очень долго говорили этим вечером, рассуждая о многих вещах и строили планы.