Распутство

      — Ты гибели моей хочешь. — Страдальчески тянет немец, пряча алеющее лицо за ладонями, не в силах смотреть в любопытные глаза напротив. Это точно дьявольская пытка над грешной душой немца, но он готов разбить лоб о пол, доказывая, что началось все с невинной шалости.       План по сближению с пруссаком сработал по всем фронтам. Стоило Бранденбургу сказать в лоб, что намерен дружить с ним, Пруссия стал делать первые шаги. Все: от Берлина с Кёнигсбергом до Австрии и всего двора — были крайне удивлены таким поворотом событий. Пруссия, которого стало принято считать чуть ли не второй тенью Бранденбурга, искал встреч самостоятельно, рассказывал о своих планах, делился мыслями, даже самыми незначительными. Бранденбург чувствовал себя неимоверно…воодушевленно. Словно драгоценный камень наконец-то стал поддаваться обработке мастера, раскрываясь во всей красе. Берлину этого не объяснишь, потому его ругань на прусского рыцаря слышалась часто. Спасибо, что Кёнигсберг ничего против сближения двоих мальчишек не говорил, одобрительно поглаживая темную макушку Пруссии.       В противовес хорошим результатам в разговорах и совместном досуге, их физическое сближение протекало медленно. И в этом всецело вина самого Бранденбурга. Он до дрожжи стеснялся даже коротких касаний пруссака, а тот черт тактильный оказался. Так и норовил подойти, как можно ближе, сжать чужую ладонь в своей и что-то подолгу шептать в самое ухо. Бранденбург в такие моменты не слышит слов, только собственное сердцебиение.       За тихой отстраненной и угрюмой оболочкой скрывалась пылкая душа, жаждущая внимания и тепла. Пруссия расцветал на глазах, Бранденбург млел, погружаясь в омут. Пруссия был чист и невинен в своих помыслах, не замечая двоякой реакции немца на прикосновения, лихорадочного румянца и сияющего взгляда туманных глаз. Грешен Бранденбург. Посмел осквернить своими желаниями саму любовь. Его тело — храм порока, где правят бесы, а вместо ликов святых с витражей смотрит с коварным прищуром ненаглядный друг.       Плеть должна рассечь кожу, чтобы прогнать грех из тела. Бранденбург из раза в раз замахивается над собой, но Берлин не позволяет самонаказанию произойти, останавливая каждый раз, говоря, что этот метод создан для людей. Принц не слушал, падая в ноги столице, хватая подолы рясы, моля услышать ответ, решение всех проблем. Его Берлин ведь знает все на свете, найдет выход из любой ситуации. Но даже Берлин не может отрицать, постыдно отводя глаза от принца, что проигрывал в битвах с собственным телом.       Интерес? Влечение? Влюбленность? Похоть? Любопытство? Эгоизм? Жадность? Что из этого больше изуродовало душу Бранденбурга? Он хочет найти виноватого и выплеснуть свой гнев на нем. Мерзко, что из-за собственной слабости и трусости едва не обвинил Пруссию в этом. Чем же он тогда отличается от тех священных рыцарей, чья вера не стоит и хлеба? Чем же он отличается от тех, кого его мечта ненавидит?       — Я где-то провинился? — Пруссия смотрит аккуратно, не зная куда себя деть. Они одни в темноте покоев Бранденбурга. Свет им дарит единственная свеча, чей огонек игриво пляшет. Не первый раз они наедине. В первый раз Пруссия ощущает давящее на плечи чувство. Будто сама темнота с усилием вынуждает его опустится вниз. — Бранденбург.       — Ты ни в чем не виноват. Нет-нет. Ни в чем, Пруссия. — Губы пытаются улыбнуться, но неудача. Глаза выдают. Стыдно. Стыдно. Стыдно. — Я себя неважно чувствую, может… что ж ты на меня так смотришь?       — Я волнуюсь за тебя.       О Мария, спаси! Почему ж с его уст эти слова слетают так легко, будто это очевидная истина, которую Бранденбург не в силах понять от собственного бессилия. Хочется услышать, самому себе внушить, злостную ноту потаенного желания. Но Пруссия настолько откровенен и прямолинеен в намерении заботиться о друге. Правда ли о «друге»?       — Пруссия, я тебе противен?       — Нет. — Так быстро ответил, с удивлением и возмущением.       — Тогда…позволь…позволь коснуться тебя.       Воистину грешно. Теперь не убежать от уродства собственной души. Точно бес дернул произнести эту фразу в лицо пруссака, который не ожидал таких порывов от символа стойкости в своей жизни. Бранденбург ощущает, как краснеет от носа до ушей; точно полностью алым станет. Благодарствует темноте, что скрывает большую часть стыда. Как оправдаться, как правильно попросить прощения в таком случае? Не знает. Его хрупкая идиллия сыпется сквозь пальцы, рушатся устои и границы. Дальше, только неизвестность. Пугающая и…       Сердце замирает на мгновение. Дыхание пропадает. Тело сковывает чужое тепло, так бесцеремонно окутывающее. Чужие руки прижимают к себе ближе, давя на спину. Темная макушка утыкается в изгиб шеи. Громкий выдох, опаляющий кожу даже сквозь ткань. Пруссия выбил из головы все мысли, которые были в голове несколько недель, одним своим жестом. Бранденбург обезоружен перед ним, может только стыдливо блуждать по чужой спине, боясь протеста.       Тишина громче слов. Пусть Бранденбурга закидывают камнями за его ликование от близости с другим мужчиной. Грех бурлит под кожей вместе с кровью, немец перед ним бессилен, но и бежать больше не намерен.       Это просто любопытство. Поэтому они осторожно расстегивают друг другу рубашки, неловко проводя пальцами по коже, рассматривая, как ювелирное изделие. Они оба не против. Потому Бранденбург с таким увлечением играется с темными волосами, как давно хотел, пока его шею опаляют горячим дыханием. Пруссия скован куда больше Бранденбурга, а потому отказывается смотреть в глаза, боясь, что случайно причинит боль или дискомфорт грубыми пальцами. Они стараются не издавать лишних звуков, чтобы не привлекать лишнее внимание, наслаждаясь сердцебиением и прерывистым дыханием.       В этом нет ничего неправильного. Бранденбург ощущает неведомое блаженство, не контролируя румянец, руки, губы. От него не убегают, не осуждают, а стараются сделать что-то в ответ. Оба не понимаю, что нужно делать, потому изучают тела друг друга неуклюжими прикосновениями, как юнцы, которым впервые показали нечто новое. Бранденбург играется с темными волосами, трогает шею, чувствуя бьющиеся жилы, запускает пальцы под расстегнутый ворот рубахи, обращая внимание на каждый крохотный шрам, выделяющийся на коже.       Пруссия ощупывает чужую фигуру, вызывая легкую щекотку. Боязно трогает едва выпирающие косточки, стесняясь сделать нечто большее, сделать неприятно. Кожа принца мягкая, нежная, нетронутая грубыми шрамами. Такой красивый и неземной. Как поверить, что сейчас эти руки могут так касаться идеала.       — Посмотри на меня. — Свеча догорала, ее огонек слабо освещал комнату, играясь тенями на телах смущенных влюбленных. Немец и пруссак стоят нос к носу, касаясь самыми кончиками, будто заманивая друг друга дыханием. Руки Бранденбурга в темных волосах, Пруссии — на крепкой талии. Стук сердец. Кто первый? Они дрались на мечах, приближая остриё друг к другу немыслимое количество раз, но происходящее сейчас…куда опаснее.       Раз, они опускают по одной руке вниз, переплетая пальцы в замок. Приятно знать, что доверяют. Бесценно осознавать, что твои фантазии не грязный грех, с которым лишь смерть итог, что тебя приняли без вопросов и не оттолкнули. Это ли не счастье? Два, их сердца бьются в унисон, внизу странный жар и тяжесть, который, на удивление, не вызывает дискомфорта. Если они станут ещё ближе, то точно станет лучше. Три, огонек свечи потух.