п(р)оиграем?

мирон стряхивает с пальцев пепел, смотрит почти безразлично на тлеющую сигарету. он знает, что за этой будет следующая, а за ней, возможно, ещё одна. а потом горсть таблеток — это вам, мирон яныч, вместо ужина, спасибо-пожалуйста, может, хоть говорить сами с собой перестанете. на телефоне одно-единственное фото, которое сейчас мирон изучает, как под микроскопом. он помнит каждую деталь того вечера. слишком хорошо помнит, и слишком хуево, что его телефон все еще выкидывает вот эту хуйню: «в этот день n- нное количество лет назад»... — вань, — он не вмазан, но сейчас хорошо и без этого. сейчас не хочется выворачивать себя наизнанку, подставляя под поток творчества белые листы. сейчас хочется поймать дым и пустить его обратно цыганочкой, слизнуть чуть горчащий вкус с родных губ и поймать евстигнеева в кольцо рук. — ваня. он улыбается. в полутьме это видно не так хорошо, но мирон его улыбку уже не просто кожей, он её по дыханию умеет вычислять. от федорова хуй что скроешь, и, конечно, ваня давно выкупил и не скрывает. телефон вибрирует в заднем кармане джинсов рудбоя и это повод облапить его задницу, засунуть руки в карманы и уткнуться в плечо. — че? — немногословно. мирон закатывает глаза, но поздно вспоминает, что пока он вот так утыкается в ваню тот точно не увидит этого. приходится снова поднять голову. — тухляк, — федоров вздыхает, чуть сжимая пальцы, вроде бы нагло лапая, но на это действие ровным счетом никто и внимания не обращает. — наверху есть бильярд... да, с теми ебнутыми розовыми столами, — ваня уже знает, что мирон мог бы ответить, поэтому любую претензию ловит на лету, пока он ещё не успел её высказать. — не манди. пойдем, я видел там кое-что интересное. «кое-что интересное». мирон из прошлого характерно выгибает бровь, выражая своё недоумение; мирон из настоящего криво улыбается, вспоминая эту фразу. ваня явно все приготовил и спланировал, знал же, что этим все и закончится, а мирон тогда повелся на эту лабуду про интересное. и как не выкупил сразу, что они там явно не просто в бильярд играть будут. ваня распахивает дверь и пропускает его вперед, вроде бы обычная комната, да помещение небольшое, да, бильярдные столы отвратительного — мерзейшего — розового цвета. мирону смешно, когда он их видит, но евстигнеев возится у стены, что-то кряхтит рядом с выключателем, как колдун, задумавший спиздить из деревни девственницу и принести в жертву. конечно, мирон из прошлого ни о чем таком и не подозревает. ржет только, когда ваня, покачнувшись, едва не вписывается ебалом в стену, и подходит ближе проверить, не ушибся ли. в этот момент основной свет гаснет, а вокруг становится приглушенно, но неоново. и снова розовый, чтоб его черти все по очереди в аду драли. федоров отходит обратно к столам, пальцами по покрытию проводит, его шероховатость вызывает мимолетное любопытство — что это за материал? евстигнеев снова оказывается рядом. мирон не видит нигде ни шаров, ни кия, так что мысли о том, зачем его сюда притащили, есть разные. — мы играть-то будем? — ванины пальцы касаются плеча, глаза загадочно отсвечивают ебучим неоном, и мирон улыбается. — во что-нибудь. евстигнеев хмыкает. вжимает его в стол, твердая поверхность упирается в поясницу так, что становится даже почти больно, но мирону похуй. ему не похуй только на то, что сейчас хочется ваню ещё ближе, до дрожи в кончиках пальцев. пусть посмеет только отстраниться, и... — ага. поиграем, обязательно, — почти саркастично, но от вани и это звучит успокаивающе. мирон из настоящего думает, сейчас про это сказали бы: «кринж». мирон из прошлого тянет ваню к себе за патлы и целует без зазрения совести, чуть ли не опрокидывая их обоих на этот ебучий стол. сигарета вытлевает до фильтра, он понимает это тогда, когда пальцы начинает припекать, и вынимает из пачки вторую. в коридоре слышны шаги, чье-то сонное бормотание и высокая фигура в дверях ванной. — alles in оrdnung? — голос выше, чем должен быть. выше, чем был у вани, когда он подрывался посреди ночи, когда ловил мирона — вот так... — ja. leg dich hin, ich bin gleich zurück, — мирону нихера на стыдно, потому что скоро он точно не вернется, потому что этот парень, конечно, хорошенький и даже чем-то неуловимо похож, но... но «незаменимых нет» разбилось, когда оказалось, что под ванины разъемы не подходит вообще никто. потому что евстигнеев, сука такая, влез под кожу слишком глубоко, и когда пришлось вырывать его из себя, мирон рвал на живую и с мясом. кроваво, беспощадно, обещая себе, что больше никогда и что это все легко и быстро пройдет. в ванной шумит вода. мирон из настоящего зябко ёжится, куря вторую сигарету, мирон из прошлого, сидящий в сознании, увлеченно целует ваню. ваня отстраняется первым и выдыхает, тени от его ресниц на щеках выглядят странно в этом освещении, и мирон даже почти успевает провести по ним большим пальцем. евстигнеев отходит. ненадолго, но рядом на бильярдном столе оказывается типичный арсенал чикатило, чему мирон нисколько не удивляется. — она красная? — он смотрит на верёвку. приятная на ощупь, не гладкая, но и не колючая. наверняка хлопок, такой будет приятно связывать, и на запястьях почти ощущаются ласковые тиски, стоит только подумать. — почти. розовая, — ваня смеется, цепляет зубами мочку. пальцы уже натренированы, поэтому пуговицы на рубашке оказываются расстегнуты быстрее, чем мирон успевает снова потянуться за поцелуем. дальше воспоминания раскручиваются, как пленка из старой кассеты, быстрее, ещё быстрее... розовая верёвка на запястьях, крепкая ванина хватка, прохладное лезвие ножа, гуляющее по спине, но никаких царапин за собой не оставляющее... несколько вспышек фотоаппарата. затем — звяканье пряжки ремня. мирону из прошлого хорошо в том дне. мирон из настоящего зависает над пустым диалогом. «был/а недавно». удивительно, мирону казалось, что он в черном списке. ему нечего написать, потому что он не идиот, он знает, что репер-то он хороший, а человек — хуевый. мирону бы собственная гордость в жизни не позволила написать, просить вернуться или размазывать лирику по сообщениям. он смотрит на пустой диалог и даже не нажимает на строку «сообщение», потому что знает, что нихуя он не напишет. мирон из прошлого бы не поверил. мирон из настоящего закрывает телеграм, блокирует телефон и достает третью сигарету. до рассвета ещё далеко, а в берлине ему всегда тяжелее всего уснуть. мысли слишком сильно пачкают мозги воспоминаниями. мирон затягивается глубоко, про себя считает, до тошноты держится. потом выдыхает. в этой игре нет победителей и проигравших.