shiver

ㅤ ㅤ ㅤㅤкогда ифе было всего десять лет, он никогда не думал, что его жизнь сложится так, как сложилась. от взрослых ему приходилось много слышать о том, как тяжело им приходится, как сильно они устают от своей работы и других обязанностей, казавшихся ему тогда бесконечными. они часто говорили о том, как он будет скучать по своему детству, когда вырастет, как будет вспоминать его как что-то упущенное, а не как неотъемлемую часть жизни каждого, которая, так или иначе, однажды закончится. ифе это казалось странным: как можно сожалеть о чем-то, доставляющем ему столько радости? но их разговоры не прекращались, и он начал задумываться о том, что ждёт его дальше. работа, о которой с таким неудовольствием говорили взрослые, начала казаться чем-то, что по своему определению не может приносить радость, а домашние обязанности, которых должно было стать ещё больше, и вовсе вгоняли его в уныние. со временем ифа решил, что сможет смириться со скучной взрослой жизнью, заполненной планами, не включающими в себя послеобеденный сон и игры на заднем дворе его дома. он видел людей, целыми днями дежурящих у наблюдательных будок, и решил, что однажды ему придется оказаться на месте одного из них. смотреть на горизонт сквозь призму подзорной трубы, отвлекаясь только на обед. он даже почти смирился с таким укладом, когда решил попробовать посмотреть вдаль сквозь полукруглое стекло и не увидел впереди ничего, кроме давно знакомого малинового неба и нескольких заврианов, наперегонки летающих друг за другом. всё-таки, по словам взрослых, работа – это всегда скучно, муторно и вызывает мигрень, поэтому ничего удивительного в том, что простоять на месте больше пяти минут оказалось сложно, ифа не нашёл. только вздохнул, горько, как вздыхают дети, которым отказывают в каком-то удовольствии, пнул лежащий под ногой камень и побежал обратно к себе, дальше собирать замок из найденных в окрестностях досок. теперь, оглядываясь назад, ифа находит это как минимум забавным. он так и не вернулся к той трубе, вместо этого занял место своего отца, который занял место его деда, и далее, далее, далее. то, как всё обернулось, устраивает его ровно до тех пор, пока ему не приходится работать даже в выходные, а детеныши заврианов, для которых он даже построил специальный барьер рядом с клиникой, не кусают его за пальцы до крови, когда он пытается сделать им укол. во всём остальном его жизнь очень даже неплоха: друзья, хорошая репутация, люди его племени, уважающие его и иногда даже приносящие подарки в благодарность за то, что их любимые спутники снова оказались здоровы. но, всё-таки, это тяжело. у них за плечами война, бездна, последствия распространения которой они до сих пор пытаются устранить, и это, так или иначе, повлияло на жизни каждого из них. иногда работы оказывается так много, что ифа просто не успевает спать. всё-таки, он один из совсем немногих, занимающихся лечением заврианов, а после войны количество болезней среди них только продолжает расти. ифа трёт глаза, поправляет съехавшую на лоб шляпу и стучит пальцами по одной из колб, стоящих у него на столе. какуку шевелится где-то рядом: он, совсем утомлённый тяжёлым днём, заснул на стопке свитков, и ифа ему совсем, правда, совсем немного, завидует. но работа не ждёт: на сегодня у него остался ещё один детёныш колохозавра, на днях забравшийся носом в клумбу цветов, на которые у него была аллергия. несколько предыдущих визитов по той же причине, судя по всему, совершенно ничему его не научили, и теперь, изо всех сил мотая головой и пытаясь спрятать нос, завриан пытается избежать горьких на вкус капель, которые непременно придется закапать ему на язык. ифа вздыхает. ну что за напасть такая? не лез бы куда не следует – не сидел бы здесь, а купался где-нибудь на горячих источниках. ровно в момент, когда он наконец одерживает победу в тяжёлом бою, а завриан начинает недовольно рычать и сворачивается в клубок, прикрывая лапами нос, в дверь раздается стук – тихий, но уверенный. поклявшись своему архонту, что, если это новый завриан, он точно умрёт, ифа идёт открывать. вопреки всем его ожиданиям и на славу молитвам, на пороге стоит оророн. немного растрёпанный, как будто после долгого бега или спешной прогулки, он снимает с головы свой злосчастный капюшон, которого почему-то боятся дети его племени, и слегка выгибает бровь, покосившись на страдальца-колохозавра, который начинает предпринимать попытки стереть капли с языка путём облизывания ближайшего свитка. какуку, разбуженный этим безобразием, взрывается комментариями и разок клюёт названного гостя по затылку, заставляя его отступить с поражением. вторым за эти пятнадцать минут. — привет. извини, я не хотел помешать… что бы это ни было. оророн говорит с этой своей привычной интонацией: растягивает слова, как будто задавая вопрос, а не утверждая, но выглядит при этом уверенным и даже почти забавляющимся. смешно ему, гаду. ифа трёт затылок, выдает короткое «э-э-э», с которым подхватывает на руки завриана и провожает его до вольера, где отдыхают все остальные, и возвращается, чтобы закрыть за ними дверь. оророн к тому моменту уже заходит внутрь и просто стоит, сложив руки на груди, и дожидается его. — привет. какими судьбами? оророн смотрит на ифу так, как может только он, и качает головой. — я принёс тебе свежих овощей. ты весь… зелёный, как свежескошенная трава. сваришь себе суп. этот урожай получился очень удачным, а ты не ел. в который раз за вечер ифа вздыхает, но уже совершенно с другим оттенком: ему нравится, как со временем оророн начал перенимать черты своей воспитанницы, стал увереннее и даже упрямее, и его не очень настойчивая, но забота, вызванная ничем иным, кроме как искренним беспокойством, не может не доставлять ему удовольствия. но ифа устал настолько, что, наверное, не удержит в руках кастрюлю, поэтому он сгребает корзину с овощами в руки, отставляет её в угол, близ кровати, и со всей силы падает на стул. он видит, как уши оророна дёргаются, и успевает себя укорить: иногда он действительно забывает, что у него слух намного чувствительнее, чем у обычных людей, и это доставляет немало хлопот. — я скоро стану зелёным ещё и физически. спасибо, бро, я очень ценю, но оставим это до завтра. оророн фыркает, но не возражает. этот звук удивительно похож на тот, что обычно издают иктомизавры, когда с кем-то не соглашаются. ифа знает: дай ему волю – и он устроит огород ещё и здесь, и каждый день будет носиться с лейками, удобрениями и прочей ерундой, нужной для того, чтобы выращивать овощи. может, в довесок ещё и разведет флогистоновую тлю, чтобы не тратить другие источники света и развлекать заврианов. думая об этом, ифа начинает улыбаться: по-глупому, как будто ему только исполнилось двадцать, и любое дуновение ветра заставляет его сердце в ожидании трепетать. хотя, возможно, дело просто в самом оророне. возможно, ему просто было бы приятно, если бы он постоянно находился где-то рядом. хоть с лейками, в перчатках и весь в земле, хоть просто прячущийся в тени от знойного натланского солнца. вселенная, в которой для того, чтобы добраться до оророна, не приходилось пройти огромное расстояние, наверное, была бы для ифы просто идеальной, но в ней каждая их встреча не была бы такой особенной, не несла бы в себе столько ценности, столько детского ожидания и восторженно бухающего в сапоги сердца. наверное, со стороны это прозвучало бы странно, но ифа никогда не произносил этого вслух и никогда не давал тому, что происходит, название. он просто плыл по течению, наслаждался его приливами и отливами, и был вполне всем доволен. только от оророна, чувствующего всё, кажется, на совсем другом, нечеловеческом уровне, было не скрыть даже этого. он, всё-таки, член клана повелителей ночного ветра – шаман, ощущающий материю не руками, а всем телом полностью, и умеющий работать с ней лучше всех. он, блин, видел его ауру, и сейчас почему-то сощурился, вгляделся в него внимательнее, кажется, сделав какие-то выводы, и облокотился бедром об стол. выглядел оророн при этом куда более довольным, чем пару минут назад. — ты розовый, как заходящее за горизонт солнце. что изменилось? вопрос, совершенно искренний, как и всё, что когда-либо касалось оророна, вызвал желание засмеяться – так он был одновременно к месту и нет. на второй план отошли даже усталость и недосып, накопленные за долгие недели практически беспрерывной работы, и ифа заулыбался ещё шире, по привычке сощурив глаза. в глазах многих людей не только его собственного племени, но и всех остальных, оророн был отстранённым, себе на уме человеком, которого все привыкли сторониться, просто потому что однажды это начали делать другие. для ифы он был совсем другим. возможно, дело было в том, что они провели практически бок о бок уже очень много времени, и к привычкам оророна, как и к его манере общения, ифа уже успел привыкнуть, а может все остальные были просто глупцами. потому что оророн, несмотря на то, что ему пришлось пережить в детстве и сейчас, вместе со всеми, был точно таким же человеком. возможно, отличающимися от других, но человеком, и ифа, привыкший видеть красоту в простых вещах, это сразу понял. с тех пор, как он встретил оророна, он вообще много чего понял. например, то, что раньше у него были очень скудные познания в словах, потому что некоторые вещи оророн говорил так, словно молился, или, чего хуже, проводил ритуал. его комплименты напоминали скорее о тайном смысле, который художники прячут внутри холстов своих картин, и разобраться в том, что он хочет сказать, первое время было действительно сложно. но теперь, когда он так близко, только руку протяни – и дотронешься, всё в один момент становится понятным. прозрачно чистым, как вода. ифа не отказывает себе в удовольствии: протягивает руку, дотрагиваясь до мягкой ткани чужого плаща, и резким движением дёргает, заставляя его слететь с плеч. оророн ничего не говорит, только дёргает плечами, привыкая к его отсутствию. он смотрит всё ещё так же внимательно, прямо в глаза, ждёт ответа. ифа жмёт плечами. — не знаю, ты в этом больше меня знаешь, вот и скажи. не я здесь так тесно связан с душами. в ответ на это оророн хмыкает. понять, о чём он думает, по одному лишь выражению его лица, практически невозможно, поэтому ифа не особенно пытается. просто надеется, что это не что-то, связанное с овощами и его работой. для этого сейчас не то место и не то время, они подумают об этом позже, когда воздух перестанет заканчиваться. сейчас, в расстоянии около полуметра, всё лишнее теряется само собой, и остаются только две вещи: голое сердце и внимательный взгляд разноцветных глаз. оророн, наверное, всё уже давно понял, но принцип, по которому он чувствует эмоции и разбирается с ними, отличается от всего ифе привычного точно так же, как и его речь. он говорит сравнениями, загадками, заставляет думать, и теперь, размышляя о том, что происходит в его голове, ифа приходит к выводу, что просто не знает. возможно, он просто не умеет об этом говорить: у людей тема любви и всего связанного с ней вызывает трепет, тревогу, стыд и сладкое покалывание в районе нёба, а он, выросший совсем другим, спокойно говорит обо всём, что только приходит ему в голову. возможно, если бы оророн захотел, он бы снова сказал какую-нибудь из своих излюбленных непонятных фраз, а после просто взял и поцеловал. намекать ему так же бесполезно, как и учить обращаться к людям просто по имени, поэтому ифа не пытается. просто смотрит. просто плывёт. — чувство привязанности родно любому живому существу. то, в каких формах оно проявляется, зависит от разных факторов. ты, как облако, темнеешь и наливаешься цветом, когда тебя что-то беспокоит. мне лишь интересно, что именно во мне заставляет тебя чувствовать себя так. оророн кивает и, совершенно внезапно для самого ифы, скидывает с ног свои излюбленные сапоги. они отлетают куда-то в угол комнаты и снова будят какуку. — возможно, я смогу это понять, как понял всё остальное. ты не такой, как другие. твои цвета ярче, мысли – обширнее. так деревья отличаются от кустарников. корнями. договорив, он опускается на колени, и в голове у ифы на секунду возникает священная, ничем не прерываемая пустота. он вскидывает брови, когда оророн, совсем не стесняясь, двигается ближе и опускает голову на его бедро, а пальцы обеих рук опускает на его колено. кожей ифа чувствует, как он дышит, и на какое-то время из его головы вылетают все мысли и слова, которые оророн сказал всего минутой ранее. эта его бесцеремонность – величайшее произведение искусства. ифа бы продал что угодно, лишь бы он оставался таким всегда: совершенно открытым, идеально искренним, с горячими щеками и пальцами, касающийся его так бесстыдно, зная, что его не прогонят, что можно. главное – рядом с ним, неважно как и когда. тогда все его проблемы просто перестали бы существовать или, по крайней мере, стали бы куда меньше. потому что для того, у кого есть всего лишь одна половина души, оророн слишком живой. слишком настоящий, живее, наверное, многих людей из своего племени, просто слишком. его всегда слишком много, он заполняет собой все трещины в сердце, всё пространство, все легкие, знает это и этим знанием пользуется. ифа не возражает. его рука ложится совсем рядом с чужим затылком, касается уха, и он слышит тихий, довольный звук. изучение привычек иктомизавров пригождается ему и теперь, когда он делает так ещё раз. да, оророн знает, но это хорошо, потому что он всё ещё никуда не уходит, а ифа всё ещё розовый. горит, светится. они сидят так, в тишине, долгие несколько часов, ощущающиеся настоящей вечностью. когда за окном начинает смеркаться, ифа думает, что не против просидеть так ещё и целую ночь. оророн, кажется, не возражает тоже, и глупо, почти по-детски, мажет губами по его бедру. это даже не похоже на поцелуй, но этого достаточно. если это делает оророн – этого всегда достаточно.