In vino veritas

Прохладный ночной воздух наполнил лёгкие, принося с собой долгожданное спокойствие. В ресторане было слишком ярко, слишком шумно и слишком многолюдно, что неудивительно, учитывая объединенный банкет с Портовой Мафией по случаю совместной победы. Фукудзава бы предпочёл отпраздновать дома в одиночку, но не мог же он бросить свой коллектив. И всё же бросил – сидит теперь с Мори на крыше ресторана. С бокалом вина в руке. — Зачем ты привёл меня сюда? Прищуренные алые глаза – прямо в цвет вина – неотрывно смотрят на него, поблескивая в тусклом свете уличных фонарей. Губы изогнуты в тонкой хитрой улыбке. Мори – вылитый кицунэ – того и гляди из-под пальто мелькнёт лисий хвост. — А зачем ты согласился пойти со мной? Отвечать вопросом на вопрос – верх неприличия, но в их случае – это обычная практика, такая же естественная, как приветствие. Фукудзава мог бы сказать про слишком громкий шум и другие косвенные причины, но Мори знает его слишком хорошо, чтобы поверить в это. Так же как и сам Фукудзава не поверит в любую ложь Мори, какой бы складной она не была. А правду никто из них не скажет. Поэтому остаётся только молчать. Фукудзава не против молчать: это у них всегда выходило гораздо лучше разговоров: что сейчас, что двадцать лет назад. Мори тогда мог часами писать отчёты по своим пациентам, выстукивая пальцами незамысловатый заедающий ритм и убирая за ухо мешающую прядь каждые пять секунд, упорно не собирая волосы. Наверное, он помнит это слишком отчётливо: как и неуловимые движения скальпеля в руке, излишне пафосные фразы на латыни, смеющиеся алые глаза... Смех Йосано настолько звонкий, что перекрывает приглушённую музыку и вырывает из мыслей. И правильно – он здесь, чтобы следить за тем, как бы его работники не разнесли что-нибудь в пьяном угаре, а не ради покрытых пылью воспоминаний. — Мои подчинённые могут начать меня искать. Как и тебя – твои. Мори фыркает, взбалтывая бокал вина: — Все слишком пьяны, чтобы заметить, что нас нет. Мори тоже слишком пьян, иначе не стал бы стягивать с себя галстук, глядя на него бесстыжими глазами. А может и стал бы – он соткан из бесстыдства, похлеще любого ёкая. Галстук падает на пол рядом. Вторая рука тянет резинку в волосах вниз – иссиня-черные пряди тут же обрамляют лицо, смягчая резкие черты. Лёгкое мотание головой – и он превращается в "самого обычного военного врача" из подполья. Доктор Мори. Какое говорящее имя. — Что ты делаешь? — Распущенные мне больше идут, тебе так не кажется? И снова этот игривый взгляд – слишком бесстыдно даже для Мори. Сколько же он выпил? Хорошо, что Фукудзава давным-давно научился держать лицо – сейчас даже не краснеет. — Понятия не имею. Плохо, что Мори давным-давно научился считывать мельчайшие изменения в его мимике. Даже удивительно, как такой неэмпатичный и расчётливый человек, как он, так хорошо разбирается в чужих эмоциях. Точнее, было бы удивительно, если бы они не были знакомы столько лет. Мори многозначно хмыкает, иронично выгибая бровь. Смотреть Мори в глаза – ещё хуже, чем говорить с ним без недомолвок, слишком уж много они говорят. Он почти слышит это: "твои попытки лгать выглядят нелепо, знаешь?" Он знает. А ещё он знает, что смотреть Мори в глаза чревато последствиями: засмотрелся на секунду дольше необходимого – и ты уже тонешь в этих кровавых омутах без возможности всплыть. Знает, но каждый раз совершает эту ошибку. Фукудзава поспешно отводит взгляд на панорамы ночного города. После Йокагамы улочки выглядят непривычно пусто и уныло, даже котов нет. Зато небо полнится от звёзд, таких непривычно ярких – в центре города такого не увидишь. Помнится, в госпитале было такое же небо и такой же стрекот цикад, от которого Огай чуть ли не вешался, потому что их было слышно даже сквозь наглухо закрытые окна. В редкие спокойные вечера Юкичи смотрел на небо из окон, а Огай смотрел на него. И сейчас смотрит – чужой взгляд обжигает лицо, даже когда Мори не попадает в его поле зрения. — Любуетесь звёздами, Фукудзава-доно? — Напиваетесь вдрызг, Мори-сан? Мори доливает вино из бутылки – уже шестой бокал, и это только при нём. Это плохой знак – очень плохой, потому что Мори не пьёт просто так. Раньше такие неожиданные попойки перетекали в рассказы о войне – по-настоящему жестокой войне, где Женевская конвенция была пустым звуком. Огай рассказывал об этом в таких подробностях, что даже Юкичи становилось не по себе – а он убивал людей. Но он его не перебивал, пусть иногда и очень хотелось. Возможно, потому что пальцы у Огая подрагивали, как он бы он не сжимал бокал, улыбка на лице не выражала привычного самодовольства и говорил он вполголоса, сопровождая особенно мерзкие описания нервными смешками. Юкичи не знает, почему Огай позволял ему видеть себя таким. Юкичи – мечник, а не психоаналитик, ждать поддержки от него бессмысленно, но Огай будто и не ждал. Он просто говорил – долго и сбивчиво, часто нарушая хронологию, а Юкичи просто слушал. Сейчас Мори отчего-то просто молча заливал в себя вино, нарушая все негласные правила. Вероятно, просто реакция на стресс и усталость – Юкичи и сам был на нервах в последнее время. Мори пожал плечами: — Просто отмечаю победу. Но если для тебя одна бутылка на двоих – это напиваться вдрызг, то… — Это минимум вторая. А я до сих не допил первый бокал. Мори раздражённо вздыхает, как и всегда, когда он указывал на количество выпитого во время его попоек. — Оставь нотации для своих подчинённых. — Это не нотация, а констатация факта. Мори не отвечает, допивая очередной бокал. И пусть – Фукудзава ему не нянька, чтобы читать лекции о вреде алкоголя и деструктивных способах борьбы со стрессом. Без него разберётся. Только вот эти дрожащие руки без привычных перчаток ему ой, как не нравятся – Мори сжимает подлокотник кресла, чтобы скрыть неуместную дрожь, но получается у него так себе. Фукудзава по привычке всё ждёт рассказы о войне, провожая взглядом единственную кошку на улице. — Юкичи. Голос Мори застаёт его врасплох, как и непривычное обращение. Когда они в последний раз называли друг друга имени? Очень много лет назад. — Огай. Фукудзава смотрит на него – усталого и растрёпанного. Так и не скажешь, что перед ним босс Мафии. Фукудзава смотрит на упавшую полоску галстука, на распущенные волосы, на бокал в бледных пальцах и ему хочется позвать Йосано, потому что человек перед ним не в порядке. Только Йосано не поможет, да и Фукудзава тоже – потому что Мори сам не даст помочь себе. Прямо как Дазай – Фукудзаве иногда кажется, что Мори его родной отец. — Почему ты не смотришь мне в глаза? — Почему ты напиваешься в моей компании? Мори мрачно усмехается, но ответа не требует. Потому что и сам не ответит честно. Разве что какой-нибудь цитатой на латыни вроде: — In vino veritas. Как предсказуемо. Продолжение фразы автоматически срывается с губ: — In aqua sanitas. Усмешка на лице Мори становится мягче и на Фукудзаву он смотрит с деланным игривым весельем. — Даже не знаю, что делать: удивляться тому, что ты помнишь фразы на латыни, или закатывать глаза от твоего ханжества. — Перестать пить сегодня. Мори хмыкает, отводя взгляд на ночные пейзажи – впервые за встречу. — Я серьёзно. У тебя пальцы дрожат. Непростительно для хирурга. Мори внимательно смотрит на свои руки, будто не замечал дрожи до этого момента. А может, и правда не замечал – в прошлом в таком состоянии он забывал обо всём вокруг, даже о его присутствии. Мори не выглядит обеспокоенно (а когда он вообще беспокоился о своём самочувствии?), но полупустой бокал ставит на столик рядом под одобрительный взгляд Фукудзавы. — О, не волнуйся, я не оперирую уже… лет двадцать точно. Примерно с тех пор, как ты заучил эти фразы. — Сложно было не заучить, когда ты вечно выделывался латынью. Мори мягко улыбается, рассматривая его. Взгляд скользит по кимоно снизу вверх, обводя фигуру, и Фукудзаве становится не по себе от такого внимания. И вместе с тем хочется, чтобы Мори смотрел на него, и этот вечер не заканчивался. Алые глаза останавливаются на светло-голубых, пронзительно глядя в душу, но в этот раз Фукудзава не отводит взгляд. Глаза Огая слишком выразительные – смотрят с затаённой тоской и чем-то ещё. Чем-то непроизносимым даже в мыслях, потому что... Потому что это недопустимо. Потому что это будет больно. Потому что никто из них не умеет любить. На секунду он думает, что Огай сейчас скажет это – уж слишком не прикрыто смотрит и уж слишком много выпил. Но к облегчению, он выбирает правду поменьше: — Ты ничуть не изменился с тех пор. Вкрадчивые нотки делают эти слова почти комплиментом, и Юкичи смотрит в ответ благодарно. Он набирает воздуха в грудь для ответной реплики, но Огай опережает его, переваливаясь через свой подлокотник. Спустя пару минут он, наконец, укладывается на оба кресла: голова доверительно ложится на чужой подлокотник поверх рукава кимоно. Фукудзава мог бы вырвать ткань из под чужой головы или вовсе согнать обнаглевшего босса Мафии со своего места, но он лишь со вздохом убирает мешающие тёмные пряди с лица. — Знаешь, – Мори говорит почти шёпотом, будто их кто-то может услышать, – я порой скучаю по тем временам. По госпиталю. Даже по этим мерзким трескучим тварям. — Цикады не мерзкие. — Значит ли это, что ты тоже скучаешь? Юкичи замолкает на секунду, придумывая вопрос на который Мори тоже не даст ответа. А потом встречается взглядом с гипнотизирующими алыми глазами. — Да. Возможно. Мори удивлённо мычит: — Как откровенно. Вы делаете успехи, Фукудзава-доно. — Умолкни, иначе я столкну тебя на пол. Огай умолкает – он сегодня вообще на редкость послушный. Огай смотрит на усеянное звёздами небо, а Юкичи – на Огая. Руки сами перебирают чужие волосы. Цикады поют в тишине, музыка в ресторане не смолкает – кажется, на работу никто завтра не выйдет, даже Куникида. Ну и плевать – они заслужили отдых. — Луна сегодня красивая, не правда ли? Юкичи вздрагивает от неожиданности, но быстро берёт себя в руки. Огай просто смеётся над ним, подкидывая двусмысленные фразы, пусть и намеренно. Юкичи смотрит на небо. — Это месяц, а не луна. Огай тяжело вздыхает, драматично прикрывая глаза тыльной стороной руки: — Никогда больше не буду с тобой разговаривать. — Тогда слезь с моего кресла. — Нет. С улицы доносится шум – их подчинённые вышли искать приключения. Вставать не хочется, но на ум приходят газетные статьи с прошлого такого банкета, а в тот раз праздновали ещё и без Мафии. Фукудзава со вздохом дёргает рукав, на котором улёгся Мори, почти уснувший, судя по ровному дыханию. — Вставай, надо проконтролировать, чтобы они не натворили дел. — Я никуда не пойду. — Тогда отпусти меня. — Нет, – Огай прикрывает рукой зевок, не двигаясь с места, – Но ты можешь обрезать рукав, если так хочешь пойти. Юкичи закатывает глаза в ответ на лукавую улыбку. — Ты невыносим. Тебе же лучше здесь не спать – утром не разогнешься. — И пусть, – Огай ёрзает спиной на неудобных подлокотниках, подавляя очередной зевок, – Это проблемы меня из будущего. — Вы с Дазаем точно не родственники? Мори смеётся – вполне искренне, с морщинками у глаз и откинув голову на чужие колени – и Юкичи уже точно никуда не хочет идти. — Нет. Я проверял. Огай хватает его за руку, прижимая к своему бешено колотящимуся сердцу. Юкичи не удивляется – его собственное сердце стучит точно так же. — Останься, Юкичи, – холодные пальцы проходятся по каждой кости в запястье: лучевая, головчатая, пастные связки, фаланги, – Хотя бы полчаса. Пусть они развлекаются. Фукудзаве нужно пойти – не может же он просто оставить изрядно пьяных эсперов наедине с городом? Всё-таки он здесь ради порядка. И всё же может – Мори на него плохо влияет.