Poppenbedel

свое имя она не помнит уже давно. время в этих отвратительно-розовых стенах течет медленно и неравномерно, как сладкий сироп по стенкам банки в жаркий день. сколько прошло с тех пор, как ноздри забились пудрой, не позволяющей дышать полной грудью, вынуждающей бороться за каждую секунду жизни? она не знает. она не хочет знать. существование, не достойное называться жизнью, превратилось в разноцветный калейдоскоп, не нуждающийся в подсчете дней. события слились в блестящий водоворот, то повторялись обыденными теперь ритуалами, то меняли ход новыми идеями, то возвращали в забытые детские кошмары. он всегда называл ее принцессой. коллекционер не раскрывал своего имени и не позволял вспоминать ее собственное. имя ничего не значило в тех условиях, в которых теперь обитала принцесса, оно лишь тащило за собой груз воспоминаний о жизни, которую коллекционер мастерски растоптал и стер в ее сознании, оставив лишь мутные образы, настойчиво стучащие по сахарным стенам черепной коробки. память, как видеокассета, вмещала в себя определенный объем информации, потому все то, что было раньше, не влезало. его нужно было выкинуть, стереть, уничтожить, дабы пленка позволяла помнить все правила поведения, установленные коллекционером. зита - ангел, икона, сошедшая с картин богиня, идеальная кукла, о которой мечтает каждый, а все те, кто был у йоста раньше - жалкие подделки, теперь не заслуживающие даже места на пыльных полках с воспоминаниями. коллекционер часами может любоваться своим лучшим экземпляром, трогать, вдыхать аромат, который сам тщательно подбирал.. пальцы покоятся на худощавых плечах, пока принцесса, дрожащая от одной только мысли о подобной близости, в исступлении сжимает кулаки и расфокусированным взглядом смотрит на то, что находится перед глазами. зита, еще не до конца утратившая способность рыться в воспоминаниях, прокручивает в голове те дни своего детства, в которые мать стояла за спиной, также держась за костлявые девичьи плечи, сжимая сильнее за каждую букву, написанную не на своем месте. от нее пахло спиртным, а горячее дыхание обжигало макушку, будто бы женщина превращалась в огнедышащего дракона, готового испепелить девчушку за любую ошибку. — welke vind je leuk, lieverd? коллекционер совсем не похож на маму, пальцы его не такие мозолистые, а голос не звучит грубо, даже наоборот, приторно-нежно, настолько, что притворство чувствуется мурашками вдоль позвоночника, зараженными иглами пробирающимися под кожу. принцесса не знает, что он говорит, но может предположить, ведь за все то время, что он с ней общался, смогла отзубрить истину: он обязательно накажет, если куколка не поймет. его любимая игрушка просто обязана знать, чего хочет хозяин, желательно, еще до того, как услышит непонятный для себя язык. пальцы сильнее сжимают фарфоровые плечики, спрятанные под шелковой тканью платья, пуская в вены ядовитую смесь из страха и тревоги, заставляющую мозг быстрее крутить шестеренки. зита тыкает пальцем в небо, а точнее, в первый попавшийся на глаза бутылек. сколько стоит этот парфюм? кажется, это дорогой бренд.. — ik weet dat je willekeurig hebt gekozen. чужие губы прижимаются к макушке в мягком поцелуе, пытаясь успокоить. зита думает, что пуля послужила бы куда более эффективным успокоением. больше всего на свете йост любит голос принцессы, почти всегда дрожащий, надломленный, он звучит лучше любой из сотен симфоний, написанных известными композиторами. он уверен, что его куклу создал кто-то более талантливый: мастер, в чьих руках кроется великая сила написания безупречности. когда зита плакала, умоляя отпустить ее, коллекционер не мог оторвать обожающего взгляда от хрустальных шариков, обрамляющих ресницы и скатывающихся по мраморной коже, заставляя ее светиться божественной белизной, вслушиваясь в эти ноты боли и страха, мечтая лишь продлить ее страдания еще хоть на секунду, впитать образ святой мученицы и навсегда запечатлить ее лик, близкий к церковным иконам. прижимаясь к мокрым щекам сухими губами, дабы последствия его любви впитались в мелкие трещинки, йост молился. не богу, в коего уже давно не верил, а тому, кто переплел его судьбу с судьбой принцессы, цепями сковывая их меж собой. когда коллекционер целовал ее, прижимаясь губами к коже, покрытой тысячами звездочек-мурашек, сердце принцессы билось о ребра с такой силой, что она начинала верить в то, что когда-нибудь бессмысленный насос проломит ребра, избавляя бренное, сотканное из нитей больной любви тело, от страданий. она царапала предплечья и колени каждую ночь, убеждая воспаленное неугомонным страхом сознание в том, что под кожей течет самая настоящая кровь, не клубничное варенье или розовая краска, и даже не голос коллекционера, слащаво-приятный, лицемерно-гнилой. — ze heeft er niet zo lang last van gehad. в горле стоит сладкий ком из страха, тревоги, и какого-то липкого сочувствия, пока затуманенный взгляд не может оторваться от фотографии. зита не знает точно, с чего вдруг коллекционер решил пооткровенничать, странное предчувствие сковывало движения мерзким осознанием. он сделает тоже самое. — ellis? коротко кивает, подтверждая и без того очевидное. бедная-бедная эллис, такая же живая и на фотографии еще не сломленная.. зите хочется плакать. от сочувствия, от злости, от безысходности, острыми когтями впивающейся в лебединую шейку. йост не выглядит как типичный маньяк из фильмов ужасов для девочек-подростков, глядя на него в любых других обстоятельствах принцесса не могла бы даже предположить подобного исхода, но все попытки облегчить свое положение вдребезги разбивались об острые скалы реальности. прямо сейчас она - кукла в его руках, смотрит на фотографию с изображением девушки, убитой теми руками, что каждый день обнимают ее, прижимая так близко, что дышать становится невыносимо трудно, а в голову закрадываются мысли о том, что коллекционер хочет соединить свою живую плоть с ее эфемерным фарфором. — mi ucciderai? ее взгляд наивной лани, попавшей в лапы хищника, в котором еще теплится слабая надежда, не убитая здравым смыслом, вызывает у собеседника лишь умиление. он не хочет отвечать, обнажая принцессе слабость, которую не питал к златовласой эллис, беспощадно загубленной извращенным умом, потому лишь сильнее прижимает к себе выточенную из фарфора фигурку. она не переспрашивает. зиту бьет дрожь. зита хотела бы быть убитой. тот момент, когда зита ломается, странным образом остается на странице книги ее личных кошмаров, единственной вырванной и брошенной в пыльный угол. просто в один из дней сердце перестает ломать ребра, закрытой в клетке птицей рваться к свободе, слезы кончаются, более не смазывая безупречный макияж, старательно нарисованный коллекционером, а голос не бьет ушные перепонки звонкими всхлипами, оставляя лишь серую тень хрипотцы. зита исчезает, прячется, или, быть может, умирает, ее труп гниет в фарфоровых стенах тела принцессы, которую йост боготворит. она не боится. ей не противно гладить чужую голову, прижимающуюся к угловатым коленям, пока коллекционер склоняет к ним голову, шепча сбивчивую молитву на ломанном итальянском. ей безразличны баллады о любви и обожании, личность, которую с таким рвением ломал единственный оставшийся в поле зрения человек, трескается, рассыпаясь по полу блестящей пылью. он хочет убить куклу. обнимая исхудавшее тело, скрытое за тканевым фасадом вычурного платья, пропитанного настоящей кровью, йост рыдает. до принцессы не долетают угрозы и мольбы, не пробивают прозрачную стену эйфории, затянувшую слух. фарфоровые губки с обложек глянцевых журналов трескаются, растягиваясь в удовлетворенной улыбке. она не умрет. точно не так глупо, вскрыв вены осколком зеркала в резной раме, на руках коллекционера, который обязательно сделает ее кончину особенной. зиты не стало намного раньше, она сдохла самой отвратительной смертью, подавившись розовыми блестками, царапающими горло до предсмертных конвульсий, а принцесса должна умереть красиво, в окружении плюшевых медведей и кустовых роз. йост думает, что сломает своей кукле позвоночник. коллекционер рассматривает бледное личико, разукрашенное яркими пятнами смазанных теней, впитывая алые капли остатков ее воли. он уверен в том, что принцесса будет распята на золотом кресте.