Зверь в мундире

В ту ночь, когда хан Феофар находился в пути между Тюменью и Омском, его шатёр, поставленный на высоком берегу Иртыша, был освещён слабым светом лампады и блеском угасавшего очага. Возле огня, скрестив ноги и держа в руках узорчатую чашу из алебастра, сидела Сангарра. Её губы шептали слова на неведомом наречии, и в её взоре — усталом и внимательном — читалась сосредоточенность, доступная лишь тем, кто слишком долго всматривался в бездну. Огарёв, откинув шёлочную ткань на входе в шатёр, вошёл без предупреждения, как это было в его привычке. — Уверена ли ты, милая, что сие действо не впустую? — пророкотал он, глядя на чертёж мелом, что на ковре извивался, словно змея в подражание писанию. Сангарра не обернулась, только губы тронулись кривой усмешкой, как у иконы, что давно не мироточила. — Уверена? — проговорила она тихо. — Я только в одном уверена: время утекает. Ты же хочешь силы? Власти? Чтобы и сам князь московский при твоём имени крестился? — А что, не хочу? — Огарёв пожал плечами, как будто с него только что доспех свалился. — Я был там, где кровь лилась не рекой — а целым Чёрным морем. Я слышал, как ложь поёт фугу на балах у министра. Мне не хочется — мне положено! Сангарра, не отвечая, поднесла чашу к свече и пролила капли — густые, как смола, Огарёв тем временем встал на колено перед цыганкой, и тело его затрепетало. Заклинание — если этим словом назвать можно тот хрип, что слетел с уст Сангарры — было старо, как медведь, что на белом свете первым рычать научился. Ни одно ухо в империи сего языка не ведало, ни один чернец не решился бы записать. И время остановилось. Не то чтоб совсем — а как старый часовой: стрелки есть, а не движутся. Огонь качнулся — и вырвался из круга порыв, будто сам ветер схватил Огарёва за душу. Он вскрикнул, покачнулся, как пьяный на выходе из кабака, схватился за грудь — и в тот же миг всё исчезло в дыму. Сангарра, морщась, откашлялась и оглянулась. И что ж? На том месте, где стоял человек, теперь лежало животное. Пёс. Не простой кобель из подворотни, не деревенский гавкун — нет. То был ховаварт: пёс немецкий, древний, как ржавчина на кольчуге. Худой, но жилистый, шерсть чёрная, как оголь, а в глазах — всё то же: блеск, человеческий. Сангарра вскрикнула и бросилась к нему, хватая за лапы, гладила, вглядывалась, будто через морду — к душе. — Иван… **** И вот, как солнышко выглянуло, так весь табор ханский на ноги поднялся. Тут вам и кони всхрапывают, и воины за бурдюками своими бегают, точно зайцы по полю, а в шатре у хана уж совет собирается. Сам-то хан Феофар восседал на подушках, что падишах, в халате таком цветастом, что глазам больно, кумыс потягивал да позевывал, будто всю ночь не козни строил, а в картишки резался. И тут же врывается в шатер Сангарра, вся взъерошенная, и растерянная. В одной руке покрывало пестрое держит, а в другой - верёвку, и на той верёвке, пёс сидит. Хан! - заголосила она, чуть дух не испустивши. - Это ж он! Иван Огарёв! Он в пса обернулся! Хан только бровь вскинул, да так на нее глянул, будто муху надоедливую увидал. – Что ж ты мне, голубушка, - говорит, зевоту сдерживая, - собаку на веревке приволокла? Аль ты не цыганка, а скоморох? Эй, Ильма, дай-ка ей бубен, пущай нас потешит! Не до смеху тут, - прошептала Сангарра. - Заклятье мое наперекосяк пошло. Хотела ему силу дать, а вышло - в пса обратила. Тут хан как расхохочется - да так, что чуть с подушек не свалился. Огарёв, стало быть? Эта псина? - и перстом в собаку тычет, а та рычит потихоньку, да не от страха, а от обиды лютой. - И впрямь, гляди-ка, глаза дерзкие! Тут уж все собравшиеся разом загоготали, ровно гуси на пруду. А один воин, из самых бойких, подскочил да как пнет пса сапогом в бок. Ховаварт зарычал пуще прежнего, да только не укусил - отпрянул в сторону, морду задрал, точь-в-точь как генерал, которого чинов лишили. А ну-ка, - махнул рукой хан, - уберите ее с глаз моих! Пусть проветрится маленько. А псину - в степь его, охламона! **** Шел, Михаил Строгов степью на восток, как ему и положено было. К вечеру, когда уж солнышко садиться начало, приглядел он себе лесок, костерок развел, котелок повесил - все чин чинарем. Сидит он этак у огня, думу думает: и про матушку в Москве, и про долг свой государев, и про врага своего, за которым все никак не угонится. А ветерок тихий, звездочки, как девицы на выданье, одна за другой на небо выходят. И тут - хрусть! Ветка сухая под чьей-то ногой. Михаил не из пугливых - за кинжал тихонько взялся и ждет. Глядь - из кустов тень какая-то к котелку крадется. Присмотрелся - пес! Да такой здоровенный, черный, а морда - чудное дело! - будто где-то на балу в Петербурге видана. Подобрался пес к котелку, думая, что человек спит, да лапой и потянулся. - А ну пошел прочь! - гаркнул Михаил да как вскочит. Тут такое началось! Кинулся Строгов на пса, схватил за холку, а тот - Господи, помилуй! - человечьим голосом: – Не бей! Побледнел Михаил. Мало ли чего на свете повидал, а чтоб собака заговорила, да еще голосом знакомым... - Свят-свят-свят... Не иначе как нечистая сила! - Сам ты нечистая сила, - огрызнулся пёс, пытаясь вывернуться. - Это я, Огарёв. И между прочим, суп у тебя дрянной - соли совсем не положил, что ли? Перекрестился Строгов, отпустил пса и к дереву отошел - стоит, смотрит. А пёс встал, отряхнулся и эдак с ухмылкой собачьей косится на него. - Что, - говорит, - бить передумал? - Бить - нет, - отвечает Михаил. - А вот цепь найдется. Враг ты мне, хоть и в шкуре собачьей. Тут-то до Огарёва и дошло, в какую беду влип. Через три минуты сидел уже на привязи, как последний дворовый пес, и сам с собою рассуждал: - Эх, олух я! Что ж раньше-то не заговорил? Когда еще в шатре был... Стоял, как пень... А теперь? К своим убежишь - ханцы и слушать не станут, прибьют, и дело с концом. - Чего там бормочешь? - спросил Строгов, у костра укладываясь. - Да то и бормочу, что бежать мне некуда. Ни к своим, ни к чужим. Эх, и зачем я только на колено встал... - А ну цыц! - прикрикнул Михаил да сапогом в него запустил. - Спать мешаешь! Утром в путь двинемся. К лошади привяжу - и в Иркутск. Пущай там жандармы разбираются, кто ты таков. - Чудненько, хоть разомнусь - проворчал Огарёв. - Молчать, говорю! А то плетью огрею, нечистая! **** На следующий день тронулись они степью — широкой да белой, что рубаха у младенца, да пустой, как мешок после ярмарки. Михаил шёл вперёд, шаг размеренный, будто всю жизнь по таким снегам да вьюгам шагал. В тулуп закутан, борода инеем обросла. А позади его — кто бы вы думали? — собака. Вернее, бывший человек, Огарёв. На верёвке, как волчонок необученный, плёлся, да всё лапами путался. А небо — ни зги. Снег валит хлопьями, как с дурного ткацкого станка. И ветер! Такой ветер, что у кота усы в трубочку свернёт. Видно, сам сатана по степи гуляет, да куражится. — Эй ты, кобель дурной! — крикнул Михаил, оглядываясь. — Не отставай, а то как лошадь тебя волочь начнёт — потом не плачь, что ребра трещат! Но Огарёв и так на последнем духу. Язык свис, глаза в лёд, шерсть инеем хрустит. Мысли в голове — одна чернее другой: "Да пропади оно всё пропадом. Ни царя, ни Сангарры, ни мести.... сдохну здесь и всё концом. И тут — как по заказу! — метель вроде раздвинулась, и из неё, тихо так, без предупреждения, как грех на исповеди, появляются они. Волки. Один. Другой. А там и пятеро. А за ними и вся родня, видать. Глаза — фонари, зубы — сабли. Первый — прямиком на лошадь. Та взвизгнула, встала на дыбы, глаза белые. Михаил — ни секунды, нож в руку да прямо под рёбра волчаре. Кровь фонтаном, как из бурдюка пробитого. — Огарёв! — крикнул он, не глядя. А тот — уж верёвку с шеи сдёрнул, и шмыг! — в сторону. Да так резво, будто всю жизнь ждал этого мига. Бежит. Хрустит снег под лапами. Ветер в уши. Мысли: "Уйду. Пережду. Сангарра выручит. Опять стану человеком, и будет все как прежде". Но тут — крик. Не звериный, не метельный, а человеческий, жуткий, как колокол по живому. Михаил упал. Один волк на руку, другой в прыжке — к горлу. Всё, казалось бы. Огарёв застыл. Стоит. Вся спина ходуном, дыхание паром. А потом выдохнул с досадой: — Дурак ты, Иван... Дурак наивный... И с ревом, от которого у любого волка в зубах бы скрипнуло, кинулся обратно. Вцепился в холку первому. Тот — хрип. Второй — на него. Сцепились. Снег летит, кровь течёт, зубы стучат, кто кого — и не понять. Михаил, еле живой, вскочил, ножом отмахался от последнего. Степь вдруг стала пустой. Тихо. Только дыхание паром и кровь на снегу, алая. Михаил опустился рядом с псом что на снегу развалился и говорит: — А ты чего ж… не сбежал? А Огарёв, дрожа, весь в рваной шерсти и крови, прохрипел: — Да не по чину это... Я ж... дворянин. И грохнулся в снег. **** Шли потом долго. Или недолго — кто их теперь разберёт, коли ветер в уши воет, а снег сыплется с неба так, будто вся Сибирь сговорилась их закопать. И вот — вроде как силуэты. Сарай, изгородь покосившаяся, и хатка, белая по крышу, будто сама прячется от беды. Подошли. Дверь приоткрыта — стало быть, кто-то живой есть. Михаил толкнул — петли заскрипели, как старый скрипач на поминках. В избе темно, пахнет квашениной да каганцем. — Эй, живые есть? — крикнул он. В ответ — ничего. Только печка потрескивает, да щепка в углях трепещет. Михаил кивнул сам себе, с плеч пса снял — еле жив, а дышит. Положил его на половик, у печки. Сам рядом сел, руки к огню, дрожит — будто и сам сейчас шерстью обрастёт. — Ну что, дворянин… — сказал он негромко. — Решил я: не поведу тебя к жандармам. Хоть и пес ты теперь, а гляди — совесть, только сейчас просыпается. Хочешь — пошли к татарам. Они ж где-то тут бродят, недалече. Может, и выручат. Обратно человеком станешь. А может — сожрут. Мне уж всё равно... — Спасибо, — прохрипел Огарёв, глаза не открывая, но хвостом по дереву постукивая. И тут — шорох. Скрип. Михаил обернулся. А в проёме дверном бабка. Сгорбленная, глаза, как блюдца, пальцы дрожат. — Извиняй, матушка, — сказал Михаил мягко. — Замёрзли мы. Сильно. Тепла искали. А она — ни слова. Лишь крест на крест, да крест на лоб. Потом — враз! — как юркнёт в соседнюю комнату, дверь захлопнула, засов загремел. И оттуда голос — тонкий, как нитка, да звонкий, как колокольчик в мороз: — Уходи, нечистый! Не прельстишь ты меня! С псом говоришь, а он — бес! Где это видано, чтоб собака — а отвечает?! Демон он, а не зверь! Михаил вздохнул, глянул на Огарёва. Тот приоткрыл один глаз — взгляд у пса человеческий, с горечью, со стыдом... и чем-то вроде благодарности. — Ну вот, братец, — усмехнулся Михаил. — В степи волки, тут бабка. Везде нас за нечисть держат. Хех... Может, и правы. **** На другой день шагали уж молча, и хутор тот, где бабка, где печка дымом тянула, где каша в горшке булькала — остался далеко позади. Была теперь только степь — белая, ровная, как скатерть, да только ни хлеба на ней, ни соли, ни людской души. Снега по пояс, метель, будто злая тётка с веником, глаза выедает. Михаил шёл впереди — с палкой, как старец божий, да с лошадью, упрямой, как купчиха на торге. А за ним — Огарёв. Всё ещё пёс, но уже не такой, чтоб жалость вызывал. Шёл сам, без верёвки, только морда хмурая. — Гляди-ка, оживился, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Чует сердце: скоро хвостом махать начнёшь. Огарёв фыркнул. Не по-собачьи, а будто по-людски плюнул. — Вот ещё... Шутник ты, Строгов. А ты сам попробуй, на четырёх лапах походи. Уши как чебуреки, хвост — как метёлка, всё мокрое, всё мерзнет. — А ты, скажи, что там задумал? — спросил Михаил, косо глянув. — Вернёшься человеком, и опять за старое? — А ты думал? — огрызнулся пёс, как будто куснуть хотел. — Думаешь, мечта моя — всю жизнь в будке чесаться? У меня, между прочим, девушка. И место рядом с Ханом. Я ж не так просто в тайгу полез. У меня план был! Михаил кивнул. Ни удивления, ни злости. Всё знал заранее, будто сам в душу к Огарёву подсмотрел. — Значит, ничего не переменилось. — А чего бы перемениться? — у пса голос — с иронией, как лёд по стеклу скребёт. — Потому что я тебя спас? Так ты сам говорил — мол, совесть у меня проснулась. А я тебе скажу: не проснулась. Я просто дрался за себя. Нас бы вместе сожрали — и конец. А у нас финал впереди. В Иркутске. Я туда иду. А ты — между прочим — враг достойный и интересный, не хотелось бы так легко избавиться от тебя. Михаил помолчал. Потом, как бы сам себе: — Всё-таки, как ни крути, а душа твоя, Огарёв, сквозь шкуру пролезает. И слышно в ней человека — хоть и хрипит, как самовар на исходе. Дальше шли без слов. Только ветер пел, да снег в уши лез. Где-то впереди — лай. Может, собаки, а может, смерть. Михаил остановился, присел, вгляделся. — Вон и лагерь. Дальше сам. — А ты? — фыркнул пёс. — Подождёшь? Может, человеком стану — хоть по-человечески попрощаемся. — Договорились, — сказал Михаил, коротко. Огарёв зарычал. Не сердито, а будто усмехнулся себе под нос. И нырнул в снег. Только хвост мелькнул — да и того не стало. **** А в стане татарском — жизнь кипит, бурлит, да так, что и сам чёрт, пожалуй, шапку бы снял и с лавки не слезал: один сапоги парит над огнём, другой кашу с запашком мешает, а третий — окаянный! — такую песню воет, что у кобылиц в загоне ноги подгибаются от стыда. Метель, хоть и стихла, а всё ж вьётся, вертится, будто кумушка недовольная — ни обнять, ни отмахнуться. И тут, меж казанов дымящих и юрт кособоких, скользит Огарёв — да не просто так, не как пёс деревенский с костью, а на брюхе, как привидение, как дым лесной, что сам не знает, откуда явился, да куда подевается. Глаза у него горят — умные, нехорошие. Всё видит, всё помнит. Вон, Арслан, кашевар, пузо — как бочка, пар — как у самовара, сыт, доволен, будто жизнь его — сплошной обед. А дальше — юрта старая, наклонилась, будто ей плохо, а всё дымит, коптит, будто говорит: жива я, живу! И ёкнуло в груди у Огарёва что-то — не хвост, не шерсть, а душа, притаившаяся. Заворочалась, застонала. Мол, был я человеком, а стал зверем. Тьфу! И где ж та тропка обратно? Шмыгнул он мимо юрты с повязкой алой — алая, как щёки у невесты на венце, — и тут увидал: она. Та самая. Юрта Сангарры. Кособокая, косорукая, вся как в плясе замёрзла, будто её не строили, а танцевали. А из трубы дым валит — не сизый, не чёрный, а синий. Он и ткнулся в полог — сначала, будто мышь в крупу, робко. А потом и весь пролез. А там - темнота, жара, духота и сидит она. Сангарра. Горбится над чашей, каплет что-то: то ли слёзы, то ли настой, то ли сок какой. И как подняла глаза — лицо её будто оттаяло. — А-а! живой — вскрикнула цыганка радостно. — Так и знала, что не замёрз! Гляжу: шкура на тебе крепко держится, да душа, видно, не сдалась! Сангарра встала, подошла, обняла его за шею — косматую, мокрую, холодную. — Глупый, упрямый, живой! Искала я тебя, думала, вороньё обглодало! А ты вон он, весь тут! Садись, милый, на ковер. Будем снимать с тебя то, что на тебя налипло. Сел. Молчит, будто глыба ледяная. А она — знай себе, снова чертит что-то, шепчет, глазами косит — Снимем, — говорит, — и шерсть, и хвост... будешь снова человеком. И как только сказала — вьюга поднялась, но не снаружи, а внутри. Ковёр зашевелился, жаровня загудела, да не дым, а песня пошла. И закружилось всё: и пол, и стены, и дух, и плоть. Огарёв хотел взвыть, закричать — да не смог. Потому что уже не пёс, и не зверь. Крик вылетел — человеческий, живой, горький, радостный. Пальцы — пальцы! Не лапы! Тело — людское как прежде. **** Вышел он из юрты — жаркий, горящий, живой. Да не по-псу вышел, а по-государеву. Мундир русский но поверх шуба — татарская. Волос всклокочен, глаза горят — не огнём, а сажей внутренней, той, что и водой не смоешь. Лицо — звериное, хоть и человеческое: губы улыбаются, а глаза режут, как ножи по сырому мясу. И крикнул он — голосом, что у волков кровь в жилах бы свернулась: — Эй, чего расселись?! — крикнул, да так, что у казана крышка прыгнула. — На холме том, гляди вон туда! — рукой махнул, будто молнией полоснул. — Царский курьер! Шпион! Враг! Подглядеть хочет, подслушать, как мы к Иркутску двигаемся! А ну! Всей шайкой туда! Живым притащите! Мёртвого мне не надо — сам его живьём на куски пущу! А татары — будто влитые в землю были, а тут вдруг зашевелились: один — с саблей, другой — верхом, третий — с криком, четвёртый — с псами. Словно стая, что почуяла свежую кровь. А сам Огарёв — лицо его каменное, только губы дёргаются. Стоит, как идол языческий, в юрту не глядит, назад не оборачивается. Ветер вокруг него — свистит, а он будто в нём купается. Рад — нет. Злобен — да. Такой, что и волки бы не подошли. Ввели Михаила — не как пленного, а как призрака. Шёл сам, но связанный, гордый, но запорошенный. Огарёв стоял, руки за спиной, будто всё ещё пёс — только теперь с иными клыками. — Ну что, Михаил Строгов, — начал он, голос мягкий, как лапа кошачья, но внутри — когти. — Вот и снова мы. Только я — уже человек. А ты, гляжу, всё ещё герой. Не наскучило? Строгов молчал. Потом, как из глубины себя вытащив: — Чего ты хочешь, Огарёв? Не притворяйся. В моих глазах ты пёс всё тот же, хоть и без хвоста. Огарёв усмехнулся. Губы вверх, глаза — вниз. Хищно. — Хочу, чтобы ты понял: я не просто человек, я — человек с властью. Рядом с ханом буду, а ты... Ты мог бы тоже. Зачем тебе этот крест? Эти цепи долга? К черту это всё. Брось. — Брось? — Михаил поднял брови. — Бросить, как ты? Человечность, честь, всё, что держит нас над зверем? — А ты не понял, братец, — голос Огарёва стал ниже, сиплее. — Я не бросал. Я выменял. Сердце — на ум. Верность — на выживание. Ты бы тоже, если б чуть умнее был. Михаил сделал шаг вперёд. Верёвки натянулись, как струны. — Не умнее, Огарёв. Честнее. А ты и в теле пса был хищником, и теперь — только лапы сменил на перстень. Всё тот же ты. Только теперь кровь льёшь не зубами, а приказом. На миг — тишина. Только ветер свистел в прорези юрты, будто смеялся. Огарёв подошёл ближе. Взгляд — в упор. Ни жалости, ни ярости. Только усталость вековечная. — Ты всё такой же, Миша. Стена. Упрямый. Как пень. Поэтому тебя и уважаю. Потому и не велел сразу убивать. Я хотел — услышать. Хоть раз. Признай: страшно тебе? Строгов долго смотрел. Медленно качнул головой. — Нет. Страшно было бы — стать как ты. И тут, на миг, что-то в лице Огарёва дрогнуло. Может, сожаление. Может, воспоминание. А может, просто ветер качнул полог. Но он отвернулся. — Уведите, — бросил. — Завтра — решим. Не по-человечески. По-военному. Михаил молчал. Но взглядом — палил. И тот взгляд шёл за Огарёвым, что отходил не оборачиваясь.