Бассейн — морг

      Впервые за всё своё существование, которое язык не повернётся назвать полноценной человеческой жизнью, Гакт остро чувствует, что может умереть. По-настоящему. И мучительной, медленной смертью, совсем не так, как во все прошлые разы и в своих кошмарах.       Изуродованный, изломанный, он неподвижно лежит на дне глубокого пустого бассейна, на ледяной и грязной, усыпанной осколками плитке. Руки вывернуты и судорожно дёргаются, одна нога подвёрнута под тело. Неудобная, болезненная поза, свойственная трупам. Но Гакт жив. По-прежнему жив, всё ещё, всем и всему назло. Он совершенно не помнит, как оказался здесь, как ухитрился уйти из своей палаты и забрести в совершенно незнакомое место, жуткое, как и всё в этой ужасной больнице, существующей в двух параллельных мирах. Не помнит, как шёл и как перед ним внезапно возникла синеватая пропасть. Не помнит падения. Гакт помнит лишь громкий треск в ушах. Звук ломающихся костей. Его костей. Среди них, похоже, не осталось ни одной целой. И дальше — лишь мучительная, разрывающая тело изнутри боль.       Гакт смотрит вверх, не моргая, на покрытый дырами пыльный стеклянный потолок. Глазной механизм сломан, застывшие в полуприкрытом положении глаза больше не подчиняются ему, даже слёзы в них, едва появившись, сразу застывают, становятся ядовитой колючей солью, её кристаллы нарастают на веках изнутри. А разбитую голову медленно заполняет белый шум, множество чёрных точек дрожит перед взглядом и громко шипит в ушах.       Ему хотелось бы думать, что это очередной излишне яркий сон — такие обычно возникают перед ним после укола снотворного, сделанного непонятным человеком с бейджиком «Мана» на лацкане чёрного пиджака. Но Гакту хватает ума понимать — он не проснулся от падения, а значит, это не видение, вокруг него сейчас кольцом смыкается страшная реальность. Всё то, что он считал затяжными ночными кошмарами, больше не собирается исчезать. Огромный зал выглядит совершенно заброшенным — остатки мебели и трибун, увитые паутиной, растресканные стены, в щели на которых пробивается колючий сухой кустарник, в бассейне нет воды, его углы покрывает чёрная плесень, а стеклянный потолок почти полностью обрушился. Серый свет очерчивает бледный круг на дне, а краёв помещения попросту не видно, они тонут в темноте. Острые осколки усеивают дно, как нарочно подстроенная ловушка, Гакт их чувствует. Они проткнули его, когда он упал. И он ощущает, как под телом растекается тёплая липковатая кровь.       Гакт хрипло стонет и делает мучительное усилие, пытаясь пошевелить хотя бы кончиками пальцев. Бесполезно, он не может двигаться. Как будто его внутренности, кости, органы, суставы и мышцы, вытащили из него, пропустили через мясорубку и неаккуратно набили обратно в распотрошённое тело. Он ощущает себя фаршированной курицей, и это отвратительно. Гакт густо сглатывает слюну, отчётливо распознавая в ней привкус крови, и бессильно морщится.              Я не хочу умирать.              Гакт пытается шептать и чувствует, как шевелятся губы, но не слышит ни звука за этим шипением. И из груди вырывается лишь судорожный всхлип.       Так оно и закончится? Гакт бы не сказал, что это его удивляет. Подсознательно Гакт, наверное, ожидает этого момента уже много лет. Он столько раз вредил себе уже в детстве, со смехом полосуя ножом тонкие дрожащие руки. Он почти сгорел заживо при пожаре в предыдущей больнице. Его столько мучил Мана, обвязывая его запястья проволокой, вкалывая миорелаксанты, всаживая в тело иглы аппарата жизнеобеспечения и насилуя его. И столько раз Гакт падал с кровати и инвалидного кресла в последнее время… Одно из падений должно было стать роковым. Давно. Даже странно, что это произошло только сейчас.              Я не хочу умирать… Я не хочу умирать.              Гакт думает о смерти столько, сколько себя помнит. О том, что это могло бы быть неплохим избавлением от мучений — всё равно врачи говорят, что ему ничем нельзя помочь, не получится даже уменьшить его страдания и ему со временем будет становиться всё хуже и хуже, пока он окончательно не потеряет себя. Только вот было ли, что там терять, с самого начала? Никто не говорит об этом. И сам Гакт не знает. Даже если знал, предпочёл забыть. Его вполне устраивает роль куклы в руках маньяка. И сейчас он думает, что совсем не хочет прекращать эту игру. Своей смертью или чем-либо ещё.       Он мечтает о смерти. И перед её лицом ужасно боится её.              Я не хочу умирать. Я не хочу умирать. Я не хочу умирать.              Наконец-то хриплый, сдавленный шёпот прорывается сквозь онемевшие губы и стиснутые зубы. Шипение в голове словно приглушается, но буквально на секунду, сразу становясь почти оглушительным. И точки иголочками впиваются в глаза, заросшие солью. Гакт вновь делает усилие и медленно, с трудом поворачивает голову. И в ту же секунду кровь начинает стучать в ней.       Кукла. Та, с которой он никогда не расстаётся, его маленькая копия в грязном кружевном платье, таком же, какое сейчас надето на нём. Она лежит рядом личиком вниз; голова разбита, в дыре виднеется давно сломанный глазной механизм, одной руки нет, отломана и нога…       У Гакта вырывается очередной судорожный всхлип, и новые слёзы застывают солью на щеках. Всё кончено.              Я не хочу умирать… Я хотел умереть.       

***

      — Гакт…       Голос Маны, низкий, глубокий и мелодичный, врывается в темноту сознания внезапной синеватой вспышкой. Но что-то в нём не так. Нет привычного холода или раздражения. Звучит он сдавленно, будто его хозяин с трудом сдерживает свои эмоции. Так не похоже на Ману. Он всегда такой равнодушный, не меняющий выражения лица, из мимики — лишь движения глаз и бровей. В его блестящих волосах чёрный шёлк, а во взгляде и голосе — весь лёд Арктики.       — Чёрт побери, ну как же так… Гакт. Гакт. Ты меня слышишь?       Ладонь, лишённая перчатки, нежная и мягкая, но ужасно холодная, касается щеки, и Гакт кое-как разлепляет тяжёлые веки. Увидев склонившееся над ним белое лицо в густом макияже, он слабо дёргает губами.       — Д-да…       Первый раз за всё это время он видит, как у Маны вздрагивают уголки губ в явном облегчении. И как он, наклонившись, утыкается лицом в спутанные волосы. Гакт даже чувствует аромат его парфюма — вишня, подёрнутая инеем.       — Господи… Ну разве можно так. Я думал, что потерял тебя в этот раз…       — Ещё не вечер, — кряхтит Гакт, опять опуская потяжелевшие веки. На ресницах словно висят крупинки льда и больно тянут кончики вниз.       Как странно. Мана обнимает его так нежно, а он абсолютно ничего не чувствует. Ни телом, ни душой. Хотя ещё недавно Гакту больше всего хотелось, чтобы Мана хоть раз вёл себя с ним не как врач в психиатрической лечебнице. Больной, с гнилым насквозь мозгом с самого детства, Гакт сменил множество лечебниц. И знает, что мало кому на самом деле становится лучше в таких местах. Как правило, человека, наоборот, просто доламывают. Мана доломал его. Превратил в лежачего больного, не отличающего сны от реальности. И всё же он единственный, кого Гакт видит перед собой уже долгое время чётко и чьи черты не размыты в его глазах, к кому он может прикоснуться. И Гакт тянется к нему, даже понимая, что Мана по сути своей хуже любого маньяка.       Его тут же легонько хлопают по губам, Гакт прикусывает язык и хнычет от боли.       — Ещё одно такое высказывание — и я точно оставлю тебя валяться тут, — в голосе тут же появляется привычный холод. Мана отстраняется и заглядывает ему в лицо. — Что здесь произошло?       Гакт неопределённо мотает головой.       — Шёл. Упал, — коротко и нетвёрдо отчитывается он.       — Да как ты тут очутился? Твоя палата на пятом этаже, а бассейн на первом и в другом крыле, — Мана сжимает губы. — Меня не было полчаса, с твоей скоростью ты бы и до конца коридора не дополз за это время… Уму непостижимо! И потом, я же крепко пристегнул тебя к кровати.       — Значит, не так крепко, — Гакт пытается ухмыльнуться и получает очередной удар по онемевшим губам.       — Отвечай. Как ты выбрался из палаты? — уже почти зло спрашивает Мана, его глаза затягивает матовая корка.       — Я не знаю, доктор… Не помню, — с трудом выдавливает Гакт. Каждое слово даётся ему с трудом, грудь болит, в горле булькают кровь и рвота. — Помню, что шёл. Долго!.. А потом упал. Всё.       Мана молчит, пытливо вглядываясь в его лицо. Осторожно приподнимает его, поглаживает по щеке ладонью, пальцами пытается разделить слипшиеся от крови пряди волос. Гакт тихонько дышит куда-то ему в грудь. Боль всё ещё терзает его. И держать глаза открытыми всё труднее и труднее.       — Вот ведь… Ну что за проблемная кукла, — раздражённо выдаёт Мана наконец. — Даже если я плохо привязал тебя, это не повод идти шляться по больнице и набивать себе шишки. У тебя ран и так хватает. Как можно быть таким безмозглым?       — А кукле и положено, — буркает Гакт, — быть безмозглой.       — Не настолько, боже, — Мана закатывает глаза, — инстинкт самосохранения должен присутствовать хоть немножко. Тебе не следует уходить дальше своей палаты без меня. Почему ты никак не поймешь, что не положено, чтобы пациенты шатались сами по себе? Еще и меня накажут теперь из-за тебя.       Гакт криво улыбается. Да кому он врёт. Гакт уже давно понял, что здесь никого больше нет. Даже когда он возвращался, как ему казалось, в реальный мир и видел здесь других пациентов и врачей, никому не было до него дела, а по лицам будто кто-то прошёлся ластиком, не разглядеть. Всегда был и есть только Мана.       — И всё-таки мне интересно, как? — продолжает Мана рассуждать вслух, глядя уже не на него, а куда-то в сторону. — Эти ремни даже крокодилу не перекусить, а руками уж тем более не разорвать… Неужели я правда так плохо зафиксировал. Косяк, однако… Случается. Ничего, в следующий раз пристегну тебя наручниками. За руки и за ноги, чтобы наверняка.       Гакт бессильно морщится.       — Я правда не помню, как освободился. Помню, что шёл. И упал.       — Вот же заладил. Неважно. Случилось что случилось. — К Мане явно возвращается его обычное хладнокровие, слегка сбитое видом лежащего в бассейне пациента. Он опять приподнимает Гакта. — Сильно расшибся? Где больно?       — Везде, — пустым голосом бросает Гакт.       — А поточнее? — Мана нервно дёргает бровью. — Терпеть не могу расплывчатые формулировки.       — Везде! — повторяет Гакт и кривит губы. Кое-как расслабив спину, он свешивается назад, повиснув на руках Маны, и закрывает глаза. — Я не могу двигаться… Такой хруст был. Позвоночник.       Мана хмыкает и легонько встряхивает его.       — Если бы это был позвоночник, ты бы так не висел, как сейчас.       — Но я его не чувствую… — выдыхает Гакт.       — Ты ушибся спиной и поранился об осколки. Это болевой шок и только. Может, синяк во всю спину будет, но это не смертельно, — Мана нащупывает его запястье, и Гакт взвывает. — Вот руку правда сломал, похоже. Вон как опухла…       Перед глазами мигом встаёт сломанная кукла. И Гакт нервно сглатывает. Пугающее совпадение.       — Ну-ка, вставай, — Мана закидывает его здоровую руку себе на плечо и без особых усилий поднимает его. Гакт пошатывается на своих платформах этих отвратительных женских туфель, пытается наступить на правую ногу, ойкает и кусает губы.       — Не дойду до палаты…       — Дойдёшь, — равнодушно отзывается Мана, — сюда же как-то ухитрился доползти. — Услышав вздох Гакта, он морщится. — Кажется, я видел кресло в коридоре. Пошли, посажу тебя в него, если найдём. Хотя лучше бы ты топал ножками, тебе полезно.       — Моя кукла…       Мана следит за направлением его взгляда.       — Забудь о ней, — раздражённо приказывает он. — Сколько уже можно, она вся переломанная…       — Нет! — Гакт всхлипывает. — Я не могу её здесь бросить! Пусти меня, я её подниму! — взвыв от боли, он вырывается из объятий Маны и тут же с криком падает обратно на усыпанный осколками пол. Он ударяется об плитку носом и скулой, из ноздрей мгновенно начинает хлестать кровь. Гакт, не замечая этого, судорожно тянется к переломанной кукле. Ухватив её кое-как, прижимает к себе и накрывает своим телом. И горькие рыдания подкатываются к горлу, хотя слёзы всё ещё застывают на лице.       — Баран упрямый, — констатирует Мана, садится на корточки и, забрав останки куклы, чтобы Гакт мог взяться за его шею, опять поднимает его. — Ну вот, теперь ещё и нос расквасил. Между прочим, я тебя до сих пор при себе держу только из-за твоего личика. Это тебе тема для размышлений.       Гакт сердито шмыгает носом и опускает голову. Может, у него и было когда-то личико, на которое хотелось постоянно смотреть. Но сейчас от него остались лишь болезненно-серая кожа, чёрные синяки под глазами и мёртвый, тусклый взгляд. Вот только это Мана довёл его до такого состояния. И эта болезненность и беспомощность Гакта явно очень нравятся ему. Пустая, безжизненная кукла. Не человек, а вещь, имеющая его форму.              Они возвращаются в палату уже почти в полной темноте. Кажется, это и вправду занимает слишком много времени. Кое-как уложив Гакта на кровать, Мана вытаскивает из кармана пиджака фонарик. Луч белого света безжалостно демонстрирует стёршуюся границу между мирами Гакта: облезлые стены, шелушащиеся краской, грязное окно, за которым видно только черноту, железная кровать и обшарпанная тумбочка. А на ней — несколько заправленных шприцев в контейнере, плеть, моток проволоки, вскрытая пачка презервативов и бутылёк со смазкой. Гакта передёргивает. Сейчас ему не хочется даже думать о сексе с Маной, он и так слишком измучен болью, неважно, реальная она или просто мерещится ему.       — Нога вывихнута, — равнодушно ставит диагноз Мана, осмотрев его, — а на руке просто сильный ушиб. Я чуть позже принесу лёд, и станет легче.       — А раны? — Гакт кусает губы. — Я чувствовал эти осколки, они насквозь меня прошили…       — Нет никаких ран. Парочка порезов не в счёт, — отрезает Мана и, отстранившись, тянется за контейнером.       Гакт молчит, угрюмо глядя в сторону и уткнувшись носом в волосы куклы.       — Сделай одолжение, не сбегай больше так, — равнодушно произносит Мана, постукивая пальцами по шприцу. — Это может быть опасно для тебя.       — А вам-то что, доктор. Всё в порядке. Сделаете себе новую куклу, — бормочет Гакт, глядя на него исподлобья. — По-настоящему красивую. Послушную. Любая кукла будет лучше, чем я сейчас.       Он с удовлетворением замечает, как Мана дёргает бровью. Отреагировал так, значит, Гакт всё же попал в больное место, высказал его реальные мысли.       — Что за разговор такой… идиотский.       Мана раздражённо цокает языком и надламывает длинную тонкую иглу.       — Всё в порядке, — монотонно повторяет Гакт. Прижав к себе куклу, он прикрывает глаза. — Если я умру, меня заменят.       — Заткнись, — неожиданно грубо обрывает его Мана и щурит злые глаза. — Это не так просто, как ты думаешь. Я же тебе говорил, с живыми куклами намного больше возни, чем с людьми.       Эта фраза вызывает у Гакта горькую усмешку.       — Неужели вам не хватит терпения, доктор, — язвительно бросает он. — Вы меня разочаровываете.       На секунду в глазах Маны мелькает уже не просто злость, а плохо скрытая ярость. Шприц поблескивает в его пальцах, мгновение — и он с силой втыкается в плечо, а Гакт зло шипит. Опять эти чёртовы лекарства, превращающие его тело в мягкий пластилин. Как будто переломанных в кашу костей мало. Плевать, что говорит Мана, Гакт чувствует, что изломан.       — Даже не говори мне об этом. Я слишком долго с тобой возился, чтобы вот так просто отбросить, — цедит Мана сквозь зубы и ухватывает его за подбородок. — Лучше и красивей тебя, хах… Это когда у тебя самооценка так просесть успела? Ещё пару месяцев назад ты бы в жизни такое про себя любимого не сказал.       Гакт медленно опускает ресницы.       — Эти пару месяцев для меня ничего не значат. Я потерял счёт времени.       Мана зло сжимает губы в чёрной помаде.       — Это неважно. Откуда такие мысли? Я не собираюсь в ближайшее время менять тебя на другую куклу. И буду очень благодарен тебе, если ты не станешь вынуждать меня это сделать раньше положенного.       Гакт морщится и, высвободив голову из его пальцев, кусает край подушки. Он чувствует, что лекарство подействовало, тело уже становится каменно-тяжёлым, опять отказывается шевелиться. Мана наклоняется и притрагивается губами к его лбу. «Стекает» поцелуями по виску вниз, к щеке, потом ещё ниже, на ухо и шею… А его руки медленно задирают кружевную юбку. Гакт ощущает его ладони на бёдрах, то, как пальцы легонько оттягивают белые ремешки и залезают за подвязки. Морщится бессильно. Да какая разница, хочет ли он секса. Мана всё равно возьмёт его на этой самой кровати. А потом сфотографирует, станет показывать снимки, с удовольствием замечать, как Гакт при виде них мучается и захлёбывается слезами, и скажет в итоге, как обычно, что это часть лечения. Гакт терпеть не может смотреть на себя. Ни в зеркало, ни на фотографиях. А Мана любит давить на его самые больные точки.       — …Но вам придется, доктор. Знаете, почему? — Мана вздрагивает и опускает на него взгляд. И Гакт, глядя прямо ему в глаза безумным опустевшим взглядом, улыбается. — Потому что я вспомнил. Я упал нарочно.