Отчаяние

Оливье застревает на контрольно-пропускном пункте так надолго, что не успевает даже на причастие. Когда он подходит к подземной церкви, видит, как из нее медленно расходятся охотники. Его собственные подчиненные бредут среди других группами по двое-трое, зевая во весь рот: из Ниццы они летели сразу, не оставаясь на ночь, чтобы поскорее доставить раненых к врачам, а сон на дирижабле сложно назвать хорошим. Оливье сам еле сдерживает зевоту и уже думает о том, чтобы к ним присоединиться — как вдруг видит поодаль знакомую белокурую макушку. Двигается в ту сторону, прорезая толпу пополам, как нож масло, поднимает руку в приветствии — и замирает. Роланд не один: рядом с ним стоит Астольфо, и Роланд крепко держит того за запястье. Сердце замедляет свой бег, и все звуки словно пропадают: тихий гул переговариваний охотников, шаги, глухо отдающиеся под сводчатым потолком, шорох плащей и сутан. Он надеялся. После Жеводана, когда Роланд принес потерявшего сознание Астольфо на руках, когда забрал к себе в каюту на дирижабле, а затем навещал в лазарете, пока Астольфо еще не пришел в себя, Оливье в глубине души надеялся. Что все вернется назад. Что снова будет веселый улыбающийся Роланд и счастливый Астольфо возле него. Что все как-нибудь наладится. Ничего не меняется. Когда Астольфо возвращается в строй, его взгляд остается все таким же враждебным. Чудо не случается, и понимание этого заседает между ребер глухой болью. Сейчас Астольфо с Роландом стоят у стены, озаренные светом астермитовой лампы, и охотники обходят их, словно горная река — камень, лишь изредка бросая взгляды в их сторону: многим интересно, что там за разговор, но вряд ли кто-то хочет попасть под горячую руку. Оливье этого не боится, но все равно не может заставить себя сделать хоть шаг. Так, словно он просто не имеет права стоять рядом. — Нам нужно поговорить, — взгляд у Роланда напряженный и тревожный, лицо бледное. Астольфо дергается, пытаясь вырвать руку, но бесполезно: пальцы Роланда держат слишком крепко. — Пусти! — большие глаза под стрелами ресниц загораются от ярости. — Мне не о чем с тобой говорить! Роланд бледнеет еще больше, и Оливье вдруг понимает: он колеблется. Это так странно и до жуткого неправильно: Роланд всегда был решительным, он куда чаще действовал до того, как начинал думать, а если уж намечал себе цель… Оливье десятки и сотни раз проклинал его баранье упрямство — но сейчас готов молиться Богу, в которого никогда не верил, только бы оно вернулось. — Астольфо… — Пусти, я сказал! — Это важно! Мне нужно… — Отстань! Мне нечего с тобой обсуждать! — Это о Шарле… — Астольфо отшатывается так, словно его ударили по лицу, и Роланд обрывается на полуслове. Повисает молчание. Несколько невыносимо долгих секунд Астольфо не дышит, а в ненормально расширенных зрачках отражаются огоньки ламп. Затем вырывает руку из ослабевших пальцев Роланда. — Не смей больше ко мне подходить, — бросает охрипшим голосом, круто разворачивается и бежит прочь, мимо Оливье, не заметив того и больно толкнув в плечо. Тонкая фигура исчезает посреди толпы охотников, смертельно бледный Роланд провожает Астольфо взглядом, а Оливье вдруг понимает, что за выражение у Роланда на лице. Отчаяние. Так он смотрел тогда, в подвале, когда идиллия, которая, казалось, царила между ним и Астольфо годами, треснула и осыпалась тонкими осколками, как лед по весне. Он подходит, игнорируя заинтересованные взгляды последних охотников, выходящих из церкви. Кладет руку Роланду на плечо, а когда тот не реагирует, сжимает крепче: — Что случилось? Роланд переводит на него невидящий взгляд и словно даже не сразу узнает. Он бледный, такой ненормально бледный и не похожий сам на себя, что в груди болезненно колет. — Что там с Шарлем? — пробует снова Оливье, и Роланд вздрагивает. Опускает взгляд, поднимает, делает вдох, словно собирается что-то сказать. — Ты же знаешь, ты можешь рассказать мне все — и я помогу чем смогу, — Оливье говорит тихо и мягко, так, как почти никогда и ни с кем, заглядывает в непривычно темные глаза. Какое-то мгновение ему кажется, что Роланд наконец ответит — но тот лишь закусывает губу, отворачивается и молча качает головой. Тени от ламп перечеркивают его лицо пополам, пряча в густых сумерках.