Красное и черное

Место, в котором мы выросли и к которому привязаны, формирует многое из того, что мы называем своим Я. Если человек посвящает себя другой культуре, он всё равно воспринимает её сквозь уже сложившийся механизм. Разнообразие, многонациональная среда, опыт других, который он перенимает из книг, рассказов или даже слухов, делает его гибче. Теоретически каждый способен — если не понять, то хотя бы принять — тот факт, что все мы отличаемся в деталях. Но в своей основе люди — это просто люди. Окажись мы даже в самой далёкой и дикой точке, где так называемая цивилизация не поглотила самобытность народа, мы увидим ту же простую суть: люди любят, стремятся к лучшему, умирают. Если убрать эти самые детали — язык, обычаи, цвет кожи, — становится ясно, что интегрироваться куда угодно не так уж сложно… Так почему же на практике всё иначе? Почему «стать своим» иногда бывает даже невозможно? Человек склонен делать акцент именно на различиях, возводя их в ранг главных отличительных черт, что естественно. Мы жаждем быть уникальными, обозначать свою индивидуальность. Культура места, в котором мы живём, становится одним из самых мощных инструментов этого отличия. Мне доводилось бывать в Германии — отец часто ездил туда с открытыми лекциями. Я посещала множество стран Северной Африки — часть поездок была вызвана исследовательским интересом, часть — просто из любви к этим местам. С мамой же мы нередко уезжали в самые отдалённые и безлюдные регионы: она искала определённый вид птиц, а я — возможность смотреть на мир. Так что за свои двадцать пять лет у меня сформировалась пусть и не полная, но довольно широкая картина мира. Быть гостем или наблюдателем — одно. Столкнуться вплотную с представителем совершенно иного мировоззрения — совсем другое. Ехав в Nadin в компании двух немцев, я физически ощущала, как атмосфера немецкого превосходства наполняет салон, вытесняя воздух. Она была почти ощутимой — как плотный, холодный туман. Даже самый гибкий ум, оказавшись внутри, инстинктивно отшатнулся бы. Только у меня не было выбора — отступить было некуда. По пути я попыталась завести разговор — спросить, зачем мы, собственно, едем и какая именно отведена мне роль. Попытка разбилась о ледяное, короткое: — Молчи, — из уст Хельстрома. Когда мы прибыли — уже за полночь — нас заселили в маленький, скрипучий отель, где пахло сыростью, деревом и старой пылью. Внизу был паб — подвальное помещение с низким потолком, дубовой стойкой, тусклым светом и запахом дешёвого пива, въевшегося в стены. Гунтер исчез сразу же после распоряжения — Хельстром велел ему вернуться на следующий день к тому же часу. Я слушала, как удаляется звук шагов, как хлопает дверца машины — и только тогда почувствовала, насколько тянет плечи усталость. Хельстром держался подчеркнуто сухо и явно был погружен в какие-то свои размышления. Он бросил мне ключ от номера и не произнёс ни слова. Ни намёка, ни взгляда. Это молчание было ещё более удушающим, чем любой из его коротких приказов. Я поднялась в комнату, где всё выглядело так, словно здесь не было ни одного гостя лет двадцать: тяжёлые шторы, крашеный пыльный шкаф, покрывало в цветах, потёртый ковёр с узором, в котором можно было потеряться. Окно выходило на задний двор с мусорными кучами и пустыми ящиками. Раздевшись, я села на край кровати, не включая свет. Снаружи всё ещё доносился неясный гул голосов из паба, и где-то вдалеке лай собаки. Я не знала, что ждёт меня утром. Не знала, чего хочет от меня этот человек, с лицом, не выдающим ни одной лишней эмоции. И, самое страшное — я не знала, чего хочу сама. Но знала одно: ни один язык, ни одна культура, ни один опыт не подготавливают тебя к моменту, когда ты становишься чьим-то личным проектом. 

***

Разбудил меня громкий стук в дверь — резкий, настойчивый, как будто кто-то знал, что я ещё между сном и реальностью, и намеренно вырывал меня из этого состояния. Я, толком не успев прийти в себя, вскочила и на автомате повернула ручку, распахнув дверь. На пороге стоял он. — Вы всегда открываете, не спросив, кто там? — сказал Хельстром и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь. Он остановился в центре комнаты, на мгновение замер, словно оценивая всё вокруг. Его взгляд скользнул по мебели, по моим небрежно сложенным вещам, по старому зеркалу, висящему чуть наискось и я заметила дрогнувшую в отвращении губу. Затем он молча направился к небольшому столу у окна — трудно было понять, был ли это обеденный или письменный стол, но сидел он за ним, как за командным пунктом. Сегодня на нём не было ни привычного плаща с остро пахнущей кожей, ни фуражки с серебристым черепом. Только строгая чёрная форма СС, аккуратно подпоясанная кобурой.  Он смотрел на меня, и это было почти невыносимо. Я же — всё ещё не до конца проснувшаяся — застыла посреди комнаты, ощущая себя гостьей в собственном теле. Лишь спустя пару секунд до меня дошло: я стою перед ним в ночной сорочке и лёгком шёлковом халате, запахнутом кое-как. Я быстро, но стараясь сохранить достоинство, завязала пояс потуже и расправила рукава. — Даниэлль, — произнёс он, всё ещё наблюдая за мной, — сегодня у нас работа. Присядьте. Он слегка наклонил голову и кивнул в сторону кровати — её край находился в опасной близости от него. Я подошла медленно, стараясь не выдать ни смущения, ни напряжения, и села. Спина прямая, руки сложены на коленях. Ощущение зыбкости не отпускало — казалось, что грань между разговором и приговором может быть стёрта всего одним его словом. Хельстром не спешил продолжать. Он будто бы прислушивался к внутреннему ритму, выверяя каждое слово заранее, словно каждое из них должно было лечь точно в намеченный узор. — Сегодня вы моя дама на вечер, — наконец прервал он тишину. Голос был спокойный, почти ленивый. — От вас требуется внимание ко мне, поддержание нашего видимого веселья и умение отвлечь на себя взгляды всех, кто будет сегодня в пабе. Я давно готовилась к тому, что от него когда-нибудь последует приказ. Репетиции страха, догадок и возможных сценариев проходили у меня в голове почти каждую ночь. Поэтому сейчас — ни ступора, ни волнения. Я была почти как солдат перед атакой: расчетливый и собранный. — Герр Хельстром, мне нужно знать, какова конечная цель нашего спектакля. Только в этом случае я смогу сориентироваться, если ситуация изменится. Кроме того, важно понимать, кто наши зрители — и чего они могут ожидать… или не ожидать. Он посмотрел на меня дольше, чем было необходимо. Секунды тянулись, будто он смаковал то, что услышал. Потом одна его бровь медленно приподнялась, и в уголках губ появилась насмешливая, почти одобрительная улыбка. — Я знал, что вы ещё меня удивите, фройляйн Бетлен… и, думаю, это только начало, — произнёс он с таким тоном, будто делал пометку в личном дневнике. Хельстром скрестил руки на груди, чуть отклонился назад и продолжил уже более серьёзно: — Сегодня в пабе собирается группа, которая, по нашим сведениям, включает британского шпиона, нескольких членов французского Сопротивления… и немецкую актрису по имени Бриджет фон Хаммерсмарк. Вам не обязательно знать, кто из них кто. Достаточно быть убедительной. Ваша задача — создать вокруг нас ореол обычной пары немецкого офицера и французской кокетки, немного шумной, возможно даже слегка навязчивой, но абсолютно не представляющей реального интереса. Нам нужно отвлечь внимание от моего звания и того, чем я на самом деле занят. Я медленно кивнула, впитывая детали. Театр — только с более опасной сценой и возможностью смертельной импровизации. Уже больше похоже на цирк. Он вдруг наклонился вперёд, приблизив лицо к моему: — Наденьте что-нибудь… вульгарное. Публика запоминает такое. И улыбайтесь, Даниэлль. Сегодня вы — счастливая женщина. — Почему же вы просто не снимете форму? — спросила я, прежде чем успела остановить себя. — Так было бы куда проще не привлекать к себе внимание. Он резко поднялся. Движение — молниеносное, как у хищника. В мгновение он оказался рядом, схватил меня за подбородок и заставил поднять голову, чтобы смотреть на него снизу вверх. Пальцы сжали лицо не сильно, но достаточно, чтобы ощущалась сила. — Милая фройляйн, — произнёс он медленно, с нажимом, — я работаю в поле, а моя репутация заслуживает того, чтобы трусливые крысы знали моё лицо. Каждое слово он будто чеканил, не повышая голоса, но с такой внутренней жёсткостью, что хотелось отпрянуть. — Вы делаете то, что я говорю. Без сомнений. И тем более — без непрошеных рекомендаций, — он наклонился чуть ближе. — Знайте своё место. Затем, словно осматривая товар перед отправкой, он грубо повернул моё лицо сначала влево, потом вправо. Мгновение — и его голос изменился: теперь в нём прозвучала насмешка. — Выглядите куда лучше, чем в нашу первую встречу, — сказал он, отпуская мой подбородок. Штурмбаннфюрер отступил на шаг, бросил взгляд на наручные часы и коротко добавил: — Спускаемся в паб ровно в восемь. Надеюсь, вы умеете пить и смеяться. Это будет долгий вечер.