Амбивалентность

      Коноха утопала в полуденном зное. Солнечный свет стекал по крышам новостроек, растекаясь бликами по полированной черепице. Жизнь била ключом: смех детей на улицах, запах свежего хлеба, размеренный гул строительства.       Деревня казалась затянутой в плёнку — тёплую, вязкую, как спёртая влага под бинтами. После бесконечных лет войны люди, наконец, могли выдохнуть — они заново учились жить.       А я — просто гнил заживо. Чужой среди тех, кто, наконец, обрёл покой.       Я существовал в ней как призрак, запертый в стеклянной банке собственного стыда. Каждый день был спектаклем. Я играл Тобираму Сенджу — холодного, расчётливого архитектора деревни, брата Хокаге. Акт был безупречен. И каждый раз, когда я открывал рот, это походило на пощёчину самому себе. Отчёты. Распределение патрулей. Планирование инфраструктуры. Перформанс человека, который «справляется». Бумаги — моё спасение: чистый, упорядоченный мир, где нет места слабости и гноящимся внутри чувствам.       Я стал мастером избегания. Уходил от долгих совещаний, где мог встретиться с ним. Избегал разговоров с Хаширамой — его тёплые, лучистые глаза, полные душащей заботы, вызывали раздражение, тошноту, стыд. Он ничего не говорил, но я видел в его взгляде немой вопрос: «Что случилось?» — и замирал от ужаса, что он может прочесть ответ на моём лице, вытащить наружу эту мерзкую, невыносимую правду.       Мне хотелось разорвать себе грудную клетку, чтобы оттуда выползло это жуткое: «ничего не случилось». Мне хотелось, чтобы эта ложь стала правдой.       Избегал тренировочных площадок — там, где раньше находил отдохновение в ясности движений, теперь витал его призрак, насмешка над моей силой. Я закапывался в работу до глубокой ночи, пока тело не валилось с ног от изнеможения, надеясь, что физическая усталость победит и заглушит навязчивые мысли, даст моему измученному мозгу хотя бы тень покоя. Забвение в пустоте.       Но ночи принадлежали ему.       Темнота не приносила утешения. Сны — ощущение тяжести. Давящей, сминающей, лишающей воздуха. Чужое тепло. Враждебное. Скользящее по коже, оставляющее липкие дорожки. Глаза, пылающие из глубины тьмой — даже не ненавистью, а холодным, всепоглощающим владением.       Я просыпался от ужаса, сжимая горло, в холодном поту, дрожащий, как лист. Воздух не поступал, грудная клетка была тисками. Руки на шее сжимались сильнее, воспроизводя в голове обрывки воспоминаний из сна.        Сильнее.       Сильнее.       Пока лёгкие не начинали гореть от нехватки кислорода, пока кровь не начинала болью стучать в виски. И тогда… тогда приходило странное, пугающее спокойствие. Над этой болью я был властен. Она была моей. Я всё ещё был способен владеть собой — пусть в такой жалкой, унизительной форме.       Утро начиналось с отвращения. Лицо в зеркале — бледное, растерянное, с тёмными тенями под глазами. Сосуды под кожей, как крошечные трещины на фарфоре, расползались сеткой, просвечивая сквозь тонкую кожу. И следы. Фиолетовые отпечатки пальцев на шее. Чёткие, овальные синяки — мои собственные пальцы, будто повторяющие путь его рук.       Я подолгу выбирал одежду — тщательно. Водолазки с высоким воротом. Ткань натирала чувствительные места. Когда я встречал его в коридоре — даже просто ощущал приближение — пальцы сами тянулись к шее, слегка сжимая. Короткий всполох боли. Горькое, колкое утешение. Я здесь. Это реально.       Прикосновения стали пыткой. Даже случайное касание — при передаче бумаг — вызывало резкую, паническую реакцию. Тело напрягалось. Сердце — пропускало удар. А после — меня наполняла злость, острая и иррациональная, вспыхивающая на долю секунды, прежде чем её затоплял всепоглощающий стыд. Я грязный. Неприкасаемый. Моя кожа запомнила его, и теперь любое касание, даже самое невинное, было осквернением.       Особенно — прикосновения Хаширамы. Он обнял меня сегодня. Широко, по-братски, радостно хлопнув по спине после удачно завершённых переговоров. Его объятия были солнечными, полными безграничной любви и доверия. Знакомый запах прогретого дерева, травы и лета... Но внутри меня всё сжалось в ледяной комок, внутренности словно давились к горлу. Его запах больше не дарил привычного ощущения теплоты — он казался навязчиво тошнотворным. Его доброта и забота обжигали хуже кислоты.       «Не прикасайся, не обнимай меня так…» — грудь сдавливала тоска и отвращение. Стыд накрыл с головой, горячий и удушающий. Во рту — горечь.       Я машинально отстранился, буркнув что-то вроде: «Ты слишком навязчивый, аники». Пряча дрожь в кулаках.       Иногда я видел их вдвоём. Хаширама и Мадара. Стояли у окна в башне, спиной ко мне. Хаширама что-то говорил, жестикулируя, и смеялся. И Мадара… Мадара смеялся в ответ. Не своей ядовитой усмешкой, а низким, почти… тёплым смехом. Он слегка наклонился к Хашираме, слушая. Картина была такой нормальной, естественной.       Внутри меня что-то ломалось. Их голоса заглушал монотонный звон в ушах. Паника — острая и слепая — сжимала горло.       Зависть — змея, что вилась во мне, пуская свой яд по венам, — гнала кровь в сердце, заходившемся в галоп, к этой лёгкости, обыденности, тошнотворно притворной естественности и близости. Рука Мадары на плече Хаширамы — её хотелось сдёрнуть, оторвать. Но лишь я знал истинную природу этого чудовища? Я всё ещё помнил силу, с которой оно давило на мои плечи.       «Как ты можешь доверять ему?» — это мой брат. Дикая, неистовая ревность.       А под этим — горечь предательства… Хаширама выбрал его. Предпочёл его — своему брату.       Не зная правды?       Но даже не зная… его доверие к Мадаре было ножом в мою израненную душу.       «Он выбрал его, Тобирама. Всегда выбирал». Мерзкий, сладкий шёпот внутри, как этот противный звон в ушах, от которого не убежишь, не зажмёшь уши.       Воспоминания приходили всё чаще.       Чем больше я избегал — тем отчётливее и ярче мозг дорисовывал, додумывал. Но теперь… они были другими. Не только боль, унижение, страх. В них прокрадывалось что-то иное.       Тепло его тела, прижимавшего меня к полу. Его сильные, грубые руки, сковывающие мои. Голос — глубокий, бархатистый, властный, но звучащий почти ласково, обещающе. Предательское, стыдное, пульсирующее тепло внизу живота. Я пытался гнать эти мысли, стоя под холодным душем, но они возвращались — навязчивые и порочные.       Сны стали хуже.       Тень нависает. Рука скользит под ткань, вверх по торсу… Липкие прикосновения, тягучие, долгие… исследуют каждый миллиметр.       Под ними кожа горячеет… Душно. Ужасно душно. Хочется открыть окно, но тело и веки — как свинцом налиты, и лёгкие сдавило. Я тяжко втягиваю воздух сквозь сжатые зубы.       Темно. Липко. Зубы прикусывают нежную кожу чуть ниже ключицы. Не больно — покалывает. Он влажно прижимается губами там, где кожа наливается и припухает.       «Ещё…» Руки скользят ниже, оглаживая выпирающие бедренные кости, чуть продавливая…        «Ещё, ниже…»       Укус. Влажный след вниз — от языка.       «Нижее…»        Я выгибаюсь в спине. Чувствую, как капелька пота скатилась меж лопаток. Хочется снять всю одежду. Я тянусь рукой по простыне, судорожно сжимая ткань — ладони влажные от пота. Низ живота сводит спазмом. Я чувствую руки на бёдрах — приподнимают, стягивая штаны, оголяя. Мои бёдра касаются прохладных простыней разгорячённой кожей, колени сами разводятся в стороны. Там он прижимается к внутренней стороне бедра — где особенно чувствительно. Царапает зубами. Его пальцы скользят меж ягодиц.       Я знаю эти руки. Я помню их прикосновение. Не так, но… Железный, тяжёлый запах его — как будто забился в нос, в лёгкие, в горло.       Я помнил.       Я просыпаюсь в холодном поту, с заходящимся сердцем… и твёрдым от возбуждения. Отвращение к себе было сильным, беспомощным — от него хотелось по-детски разрыдаться, забившись в угол.       Сон больше не шёл — лишь короткие моменты передышек между кошмарами.       Они становились всё красочнее, активнее, ярче. Моё тело, казалось, к ним приспособилось — в кошмарах я таял, искал спасения в этих грубых, сильных руках. Я отдавался. Сам. И не ждал, когда кошмар кончится — я ждал продолжения… этих приятных мучений и грубой ласки.       Я шёл. Камни мостовой под ногами казались зыбкими, ненадёжными.       Звуки доносились приглушённо, теряя смысл. Собственная походка была механической — тело двигалось по инерции, в то время как сознание цеплялось за обрывки ночных кошмаров. За тот стыдный, липкий жар, что разлился по жилам во сне и остыл, оставив после себя лишь ледяную пустоту и дрожь в коленях при пробуждении.       Я заперся в своих покоях под предлогом работы с отчётами. Комната, в которой я проводил почти всё своё время, казалась на удивление маленькой — может, из-за скопившегося бардака?       Письменный стол стоял у стены, заваленный бумагами, свитками и отчётами. Бумаги лежали нетронутыми. Перо так и застыло на краю чернильницы. Воздух был неподвижным, со слабым застоявшимся запахом древесины, масла и бумаги. Тишина давила. Единственным звуком был мой собственный неровный вдох — и навязчивый звон в ушах.        В углу, между шкафом с картами и полкой, на которой стояла чашка с недопитым чаем, висело узкое зеркало в раме. Иногда, когда я проходил мимо, оно искажало отражение — и это давало странное, болезненно правдивое ощущение, будто оно действительно показывало, как есть.        Мои ноги сами понесли меня к нему. Я остановился перед зеркалом, не сразу осмеливаясь поднять взгляд. В последнее время моё лицо казалось мне едва различимым.       Бледное… глубокие синеватые тени под глазами, которые смотрели на меня с немым укором и… пустотой. Волосы казались сухими, беспорядочно падали на лоб. Я выглядел измождённым, разбитым.       Эта грязь не смывается. Я был в ней вымазан — и, видимо, через поры она просочилась в кровь. Или всё же безумие Учихи было заразно? Кривая усмешка разрезала рот.       Шум за окнами — слабый, далёкий, отфильтрованный стенами. Мир снаружи продолжал двигаться. Здесь же всё застыло в своей собственной временной петле. Мой кабинет — как инкубатор: тепло, тишина, и всё немного разлагается… но не спешит.       Я провёл пальцами по вороту водолазки. К тому месту на шее, где в кошмаре я чувствовал его зубы, его влажное дыхание. Я отдёрнул воротник. Бледная, тонкая, уязвимая плоть.       Рука поднялась сама собой. Пальцы легли на шею осторожно, — обычно такие точные и сильные в печатях или с оружием — теперь слегка дрожали. Кожа была прохладной.       Лёгкое надавливание, сначала почти неощутимое. Просто проверяя упругость кожи под пальцем. Потом — сильнее. Концентрируя давление. Весь мир сузился до точки под моим указательным пальцем. До белеющего пятнышка на коже. Боль была тупой, далёкой, словно не моей. Я наблюдал, как под давлением кожа сначала побелела, потом начала медленно наливаться алым. Этот процесс был почти утешительным. Точно знаешь, что произойдёт, но всё равно наблюдаешь. Чёткий, круглый отпечаток пальца — яркий на фоне мертвенной бледности.       Плоть поддалась внутрь, отозвалась тёплой пульсацией. Поднялась странная волна жара — не связанного с возбуждением в прямом смысле, но телесного: отклик, замедленный, вязкий. Боль была сродни ощущению, что что-то наконец встало на своё место. Как если бы давно вывихнутая мысль вдруг встала в паз. Странный, трепещущий импульс, схожий на радость и опустошение после первой дрочки — приятное, ощутимое покалывание и тепло. След казался почти красивым — словно доказательство того, что тело всё ещё моё, что я могу оставить на нём отпечаток, который виден, который я контролирую.       Я передвинул палец чуть ниже. Снова надавил, впиваясь, пока сустав не побелел. Следил, как белизна сменяется интенсивным румянцем, как крошечные капилляры лопаются под натиском, рождая под кожей гематому — зарю будущего синяка. Боль рассыпалась по телу приятными волнами, успокаивающими, покалывающими ощущениями, усилилась, становясь яснее. Она пробилась сквозь туман усталости, сквозь липкое одеяло кошмара. Она была реальной. Осязаемой. Моей собственной.       Трепет. Слабый, но отчётливый. Нечто тёплое и горькое одновременно разлилось по моей груди. Я задержал дыхание, ощущая, как боль пульсирует в такт сердцебиению. Это было… приятно. Неприлично, отвратительно приятно. Но я чувствовал очищение. Пусть болезненное, уродливое. Но в этом акте давления, рождении красноты и последующей синевы была странная власть. Я мог создать эту боль, увидеть следы своего собственного воздействия, контролировать, давая нужное, чёткое давление.       Я сжал горло ладонью, широко расставив пальцы, вдавил их в боковые мышцы шеи, чуть ниже челюсти — с осторожной силой, с которой врач проводит пальпацию, точно зная, сколько можно. Я видел в зеркале, как мои собственные пальцы впиваются в плоть, как кожа под ними белеет, а затем заливается тёмно-розовым, почти багровым. Это был единственный момент за весь день, когда я чувствовал, что что-то действительно принадлежит мне. Мой выбор, моё извращённое сотрудничество с болью.       Я перевёл взгляд на предплечье. Кожа внутренней стороны была особенно тонкой, нежной, с голубоватыми прожилками вен. Я приставил большой палец и стал медленно, методично вдавливать его в плоть. Сначала — лёгкое давление, потом — всё глубже, с упорством. Я наблюдал, как под ногтем кожа сначала выдавливается, образуя ямку, потом бледнеет, и, наконец, — расцветает алым цветком лопнувших капилляров. Кожа нагрелась, вспухла, пульсировала. Я зажмурился на секунду, впитывая ощущения.       Я отпустил. На предплечье остался чёткий, багровый полукруг от ногтя, окружённый алым ореолом. Я провёл пальцем по краю синяка. Тёплая дрожь разливалась по грудной клетке.       Мой взгляд упал на ящик стола. Там, среди свитков и печатей, лежал мой короткий, острый, как бритва, кинжал. Идеально отполированное лезвие. Мысль мелькнула — быстрая, даже не успев обрести форму в словах, но ясная.       Я отдёрнул руку от предплечья, как от огня. Сердце бешено заколотилось. Я стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. С силой потёр ладонью по багровому следу на предплечье, пытаясь стереть его — стереть это предательское свидетельство моей слабости. Я остановился, тяжело дыша. След не стёрся. Он лишь стал ярче, горячее.       Я натянул рукав, скрывая отметину. Повернулся к зеркалу спиной, не в силах больше смотреть на своё отражение — на этого бледного призрака с горящими от стыда и странного возбуждения глазами. Я подошёл к окну, распахнул его. Воздух хлынул внутрь — слишком тёплый, пахнущий солнцем, нагретыми крышами.       Я должен был дышать, работать. Должен был существовать в этом мире, где мой брат строил деревню мира, а я, его правая рука, разлагался изнутри, находя жалкое утешение в грязных воспоминаниях и мазохизме. Ха.       Где-то внизу шёл разговор, я его не слушал. Просто стоял, прижимая руку к предплечью, чувствуя, как пульсирует кровь под кожей. Мой взгляд опустился. Внизу, во дворе башни Хокаге, я снова увидел Хашираму и Мадару. Они стояли рядом, разглядывая развернутый свиток с планами нового квартала. Хаширама что-то оживлённо объяснял, тыча пальцем в схему. Мадара слушал, слегка склонив голову. Его профиль был сосредоточенным, даже… заинтересованным. Ни тени той тьмы, того презрения, что я знал так хорошо. Ни намёка на чудовище из моих кошмаров.        Мой звон в ушах, на миг отступивший, возвращался, с ним — головокружение и тошнота. Боль в предплечье, там, где под тканью пульсировал свежий синяк, растворялась. Я неосознанно вцепился пальцами прямо в него, сквозь рукав, сжимая, давя изо всех сил. Боль взорвалась белым светом, вытесняя всё остальное — зависть, отчаяние, стыд. На миг в глазах потемнело. Я зажмурился, наслаждаясь этим чистым, ясным, моим страданием. Оно было лучше. Чище. Надёжнее, чем любая иллюзия мира или братской любви.       Когда я открыл глаза, Мадара повернул голову. Его взгляд, тёмный и нечитаемый, поднялся вверх и встретился с моим взглядом в окне. Всего на мгновение. Но мне показалось — нет, я почувствовал — как в глубине этих чёрных глаз что-то дрогнуло. Что-то… осознающее. Как будто он видел синяк под тканью. Видел боль в моих глазах и грязь.       Я отшвырнулся от окна, вжавшись спиной в стену. Сердце бешено заколотилось, рот раскрылся, судорожно глотая воздух. Единственной реальной вещью в этом рушащемся мире была эта боль. И темные глаза, наблюдавшие за моим падением.       Однажды я нашёл его перчатку. Забытую после тренировки.       Она лежала у края лавки, будто оставленная нарочно. Чёрная кожа. Мягкая, ещё хранившая форму его руки. Я поднял её, прижал к щеке. Ненадолго. Почти машинально. Мир сузился до этого куска кожи. От неё пахло им — почти мимолётно, но различимо.        Я вдохнул глубже, чем нужно было. Запах железа. Пряность. И что-то ещё — тёплое, тёмное, едва различимое, но очень личное. Его.       Всё сжалось внутри. Я закрыл глаза. Представил, что это его рука. Касается меня… Сердце отозвалось чем-то странным — не болью и не радостью. Скорее… слабостью.        Волна жара прокатилась по телу, смешавшись в опьяняющий коктейль отвращения к себе — в этой невыносимой тяге, в желании почувствовать снова.       Я с усилием отнял руку с перчаткой от лица, словно преодолевая невыносимую тяжесть. Но не отпустил. Пальцы лишь сжались крепче, сминая кожу в ладони. Перчатка слегка заскрипела.       Хотелось разорвать. Или поднести к огню. Смотреть, как она скукожится, как языки пламени медленно поглотят её, оставив лишь горстку пепла.Но вместо этого — просто стоял.       Я усмехнулся. Глухо, болезненно. Без эмоции. Как человек, который уже не знает — смеётся он или плачет.       Запах не уходил. Он остался на ладони. В коже. Будто витал в воздухе вокруг.       А может, всё проще. Он был во мне?       Просто я только сейчас это понял.       Недели превратились в череду бессонных ночей, которые сменялись пустыми днями. Я почти не ел. Не чувствовал голода. Всё плыло.       Тени в углу кабинета шевелились, принимая его очертания. Я слышал шаги в пустом коридоре. Иногда — голос. Он говорил тихо, почти ласково, прямо в ухо.       Я ловил себя на бессвязном бормотании над отчётами. Над пустыми страницами. Слова не складывались.

Мой разум таял — как весенний снег.