Между жизнями

Чимин открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Голова гудела, в висках стучало, а тело казалось чужим — слишком легким, слишком невесомым. Он медленно поднялся, оглядываясь вокруг. Где он? Вокруг простиралось бесконечное поле, усеянное цветами неземных оттенков: лиловые, сияющие голубые, даже те, что переливались, будто перламутр. Небо было странным — не голубым, не черным, а глубоким фиолетовым, усыпанным звездами, которые мерцали слишком близко, словно их можно было достать рукой. — Что… где я? — прошептал он, но голос звучал глухо, будто его поглотила тишина этого места. Последнее, что он помнил, — больничную палату, капельницы, слабость, сжимающую грудь. Врачи говорили что-то успокаивающее, но он видел в их глазах правду: времени осталось мало. А потом… темнота. — Ты не должен был здесь оказаться. Чимин резко обернулся. Позади него стоял парень в черной кожаной куртке, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом. Его темные волосы слегка растрепал ветер, которого Чимин не чувствовал. — Кто ты? — спросил Чимин, отступая на шаг. — Юнги. — Парень склонил голову набок. — И ты, похоже, заблудился. — Я… умер? Юнги усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. — Нет. Ты просто застрял. Он развернулся и махнул рукой. Из ниоткуда появился мотоцикл — матово-черный, с призрачным синим свечением вдоль колес. — Садись. Чимин колебался, но что-то в этом месте, в этом парне, тянуло его. Он шагнул вперед и устроился позади Юнги, обхватив его за талию. Кожа куртки была холодной, но когда он прижался к спине Юнги, почувствовал странное тепло. — Держись крепче, — сказал Юнги, и мотоцикл рванул вперед. Ветер, которого раньше не было, ворвался в легкие, сбивая дыхание. Цвета вокруг сливались в полосы, земля исчезала под колесами, и они мчались сквозь пустоту, сквозь миры, которых Чимин не знал. — Куда мы едем? — крикнул он, прижимаясь еще сильнее, будто боясь, что его унесет. — Ты должен проснуться, — ответил Юнги, и его голос звучал уже не так четко, будто растворяясь в пространстве. — Проснуться? Но я же… — Ты не здесь. Ты еще там. И вдруг — резкий толчок. Темнота. Больничная палата. Чимин судорожно вдохнул, глаза широко распахнулись. Над ним склонились врачи, мониторы пищали, кто-то выдохнул: «Он с нами». А где-то далеко, в другом мире, черный мотоцикл скрылся в фиолетовом тумане, оставив после себя лишь легкий след синего света. *** Боль. Первое, что Чимин осознал — это боль. Она была везде: в мышцах, в костях, в каждом вдохе, который давался с трудом. Голова гудела, как будто кто-то бил по ней молотком изнутри. Он медленно открыл глаза, и яркий свет больничных ламп ударил по зрачкам, заставив снова зажмуриться. — Чимин? Ты слышишь меня? Голос врача доносился будто сквозь толстый слой ваты. Он попытался кивнуть, но даже это движение отозвалось резкой болью в шее. — Хорошо, просто лежи спокойно. Ты в безопасности. В безопасности? Это слово казалось насмешкой. Безопасность — это не белые стены, не капельницы, не врачи, которые смотрят на него с жалостью. Безопасность — это то место. Тот фиолетовый горизонт. Тот мотоцикл. Тот парень. — Юнги… — прошептал он, но голос сорвался в хрип. Медсестра наклонилась, поправляя катетер. — Что ты сказал? Он сжал зубы. Они не поймут. Но Чимин помнил. Помнил, как ветер бил в лицо, как он вцеплялся в Юнги, как тот мир казался настоящим — куда настоящим, чем эта проклятая больница, чем эта жизнь, в которой он был всего лишь умирающим пациентом. А теперь… теперь он снова здесь. И это было невыносимо. Ночью, когда дежурная медсестра вышла, Чимин наконец позволил себе сломаться. Он схватился за простыни, сжал их так сильно, что пальцы онемели, и зарычал — тихо, яростно, безнадежно. — Верните меня назад! Но никто не ответил. Он бил кулаком по матрасу, снова и снова, пока не осталось сил. Потом уткнулся лицом в подушку, и рыдания вырвались наружу — глухие, отчаянные. Почему? Почему он должен был вернуться? Там… там не было боли. Там он чувствовал себя живым. А здесь? Здесь было только ожидание. Ожидание следующего приступа, следующей дозы обезболивающего, следующего дня, который ничем не отличался от предыдущего. Он закрыл глаза, пытаясь представить тот мир. Фиолетовое небо. Тепло спины Юнги под его руками. Рев мотора, который заглушал все остальное. — Забери меня обратно… — прошептал он в темноту. Но мир молчал. Утро принесло с собой новую волну отчаяния. Чимин лежал, уставясь в потолок, и чувствовал, как реальность медленно разъедает его, как ржавчина. Врачи говорили, что его состояние стабилизировалось. Родные плакали от счастья. А он… Он просто хотел сбежать. — Может, тебе стоит поесть? — осторожно предложила мать, протягивая лоток с едой. Он молча отвернулся. Еда казалась пеплом. Разговоры — бессмысленным шумом. Единственное, что имело значение, было там. И он не знал, как туда вернуться. Когда в палату зашла психолог, Чимин едва сдержал горькую усмешку. — Ты пережил тяжелый период. Иногда сознание создает защитные механизмы, — мягко сказала она. — Возможно, твои видения… — Они были настоящими, — перебил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Психолог нахмурилась. — Чимин, иногда мозг… — Я не сумасшедший. Но даже он слышал, как безумно это звучит. И все же… Он знал. Это был не сон. Не галлюцинация. Юнги был настоящим. А значит, он найдет способ вернуться. Даже если для этого придется умереть снова. *** Дни сливались в монотонную череду процедур и бессонных ночей. Чимин выполнял все предписания врачей — глотал таблетки, позволял делать уколы, даже пытался улыбаться матери, когда она приходила. Но внутри него зрело решение. Он должен вернуться. И если врачи не понимали, если психолог считала его больным, то оставался только один выход. — Ты стал тихим, — как-то утром заметил сосед по палате, пожилой мужчина с желтоватыми глазами. — Как будто уже где-то далеко. Чимин взглянул на него и вдруг понял — этот человек знал. Не про Юнги, не про мотоцикл, но он видел тень в его глазах. Ту самую, что грызет изнутри. — А если я скажу, что там лучше, чем здесь? — тихо спросил Чимин, сжимая край простыни. Старик замер, потом медленно улыбнулся — беззубо, почти по-детски. — Тогда ты либо святой, либо уже мертвец. Этот ответ заставил его сердце биться чаще. План был прост. Чимин начал копить таблетки. Каждый раз, когда медсестра оставляла ему дозу обезболивающего, он прятал несколько под матрас, делая вид, что проглотил. Его тело уже почти не реагировало на боль — настоящая боль была в другом. В том, что его заперли “здесь”, когда он принадлежал “там”. Иногда, закрывая глаза, он снова чувствовал тот ветер. И тогда ему казалось, что если он просто... перестанет дышать... ...то очнется снова в том мире. — Что ты делаешь? Голос медсестры прозвучал как удар. Чимин резко разжал пальцы — несколько таблеток рассыпались по одеялу. — Я... Она уже звала врача. Потом были уколы, крики, ремни. Чимин не сопротивлялся. Он просто смеялся — тихо, безумно, пока слюна не потекла по подбородку. — Он там ждет меня! — крикнул он в лицо психологу, когда тот в очередной раз склонился над ним. — Юнги ждет! После этого его перевели в другую палату. С мягкими стенами. С камерой в углу. С невозможностью закончить то, что начал. Но Чимин уже нашел другой способ. Если нельзя уйти быстро... ...значит, нужно уходить медленно. Он перестал есть. Перестал пить. Даже когда медсестра подносила ложку ко рту, он держал губы сжатыми, пока ей не надоедало. — Ты умрешь, — сказал как-то врач, глядя на его анализы. Чимин улыбнулся. — Надеюсь. И тогда оно случилось. Ночь. Тишина. Тело, наконец, слишком слабое, чтобы даже дрожать. Чимин закрыл глаза... ...и упал. В темноту. В пустоту. В тот ветер. И когда он снова открыл глаза — перед ним стоял Юнги, а за спиной ревел мотоцикл. — Долго же ты, — сказал парень, протягивая руку. Чимин схватил ее. И на этот раз... Он не собирался возвращаться. *** Они мчались сквозь бесконечность. Мотоцикл, черный и блестящий, как осколок ночи, ревел под ними, колеса оставляли за собой следы синего пламени. Чимин вцепился в Юнги, прижимался к его спине так сильно, что казалось — их сердца бьются в унисон, сквозь кожу, сквозь время, сквозь саму смерть. — Куда мы едем? — крикнул Чимин в ухо Юнги, но ветер уносил слова прочь. Юнги только рассмеялся — низко, глухо, как гром перед бурей. — Никуда. И в этом было все. Они не ехали никуда — потому что им больше не нужно было убегать. Иногда они останавливались на краю мира — там, где фиолетовое небо сливалось с полем из светящихся цветов. Юнги снимал шлем, встряхивал волосами, и Чимин видел в его глазах вечность. — Ты скучал? — спрашивал Юнги, проводя пальцами по его щеке. Чимин не отвечал. Он просто целовал его — жадно, отчаянно, как будто мог вдохнуть в себя всю его суть. Потому что как словами описать это? Как рассказать, что значит — наконец дышать, когда до этого ты задыхался всю жизнь? Как объяснить, что его сердце больше не болит, а горит, как тот самый мотоцикл, что унес их прочь из мира боли? По ночам (если здесь вообще были ночи) они лежали в высокой траве, и Юнги рассказывал ему о пограничье — о мире между мирами, о душах, что теряются в пути, о тех, кто, как Чимин, нашел дорогу домой. — А почему ты здесь? — спросил как-то Чимин. Юнги задумался, потом улыбнулся — печально, по-старому. — Ждал тебя. И Чимин понял. Он не просто умер. Не просто сбежал. Он вернулся. Они были свободны. Бесконечно. Безумно. Когда Чимин смеялся, звук разносился по всему пограничью, и даже звезды, казалось, дрожали в ответ. Когда Юнги касался его, мир вокруг гнулся — цвета становились ярче, воздух гуще, время медленнее. Они были всем друг для друга. Болью и исцелением. Смертью и жизнью. Конечной точкой и бесконечным началом. А потом они снова садились на мотоцикл. Чимин обнимал Юнги за талию, прижимался губами к его шее и шептал: — Вези меня. И Юнги вез. Все быстрее. Все дальше. Навстречу вечному ветру. И где-то там, в другом мире, в больничной палате, монитор показывал ровную линию. Но Чимин больше не слышал криков врачей. Не чувствовал грусти матери. Потому что он наконец-то был там, где должен был быть. С ним. На краю всех миров. Навсегда.