О снах

Ни во что не верю — я просто знаю:

Солнце горит во мне,

Пока горит во мне.

В какой момент сон милостиво приходит, Саша не замечает. Просто, уронив после однообразно-тяжелого дня голову на подушку, закрывает глаза и вдруг осознаёт себя в очень странном месте. Вокруг дымка густая клубится, сгущается молочной пеленой. Не пугающе, совсем нет: успокаивающе лижет ступни да тёплым дуновением щеки касается. Это мягкое касание слегка заглушает преследующее даже сквозь сон чувство тягучей пустоты в желудке и неизбывной усталости. Александр оглядывается, не способный поначалу разобрать ничего, кроме этой туманной пелены. Та, впрочем, понемногу редеть начинает. Расступается перед взором, опадая золотыми искрами. Словно ещё немного, и сквозь неё солнце покажется. В последние годы Саше редко что-то снилось. Чаще всего он просто проваливался в густую, бесчувственную черноту, едва добредал до постели. Временами грезилось пережитое, кошмарами врывалось в измученный разум — словно бы наяву такого не хватало. Но ещё ни разу ему не снился настолько спокойный сон. Уютный в своей светлой безмолвности. Будто обещающий что-то хорошее. Туман наконец рассеивается совсем, и перед Сашей фигура обретается. Ясная, осязаемая. Очень знакомая. Маша, в пышной ночной шелковой рубашке, с заплетенными на ночь косами, недоуменно на него смотрит. Совершенно такая, какой осталась в его юношеских воспоминаниях. Точно из девятнадцатого века прямиком вышедшая. Саша не может оторвать глаз. Это всего лишь сон, печально понимает он, но образ кажется таким реальным. Словно протяни руку — и коснешься… Саша протягивает. Пальцы ощущают живое тепло. Маша же, вздрогнув от прикосновения его ледяных ладоней, отшатывается совершенно по-настоящему. Он одергивает руку, механически произносит: — Прости. И меньше всего ожидает услышать сонно-хрипловатый, но такой родной голос: — Ничего, всё в порядке. Встрепенувшись, она впивается взглядом в его лицо, выискивая что-то одной ей понятное. Глаза — голубее июльского полудня. Саша сглатывает комок. И представляет, как, должно быть, жалко выглядит со стороны. Живая Маша из прошлого не узнала бы его теперь. Больше у него нет ни мундира с золотыми эполетами, ни гладко причесанных блестящих кудрей, ни подвязанной голубой лентой шпаги. Маша-видение произносит следующую фразу неуверенно, будто надеясь, что её опровергнут: — Саша… Это правда ты? Он с минуту молчит, словно сам сомневается в ответе: — Правда. Её взгляд становится земным, испуганным. Так не смотрят во снах. Тем более воображаемые видения. Вдруг, пошатнувшись, она неожиданно выдает: — Полно, приснится же такое! Ох, это всё ночные разговоры об осаде Севастополя так действуют… Саша моргает. Для сновидения она рассуждает слишком уж последовательно. И… Осада Севастополя? Она о Крымской войне? Тихо и осторожно говорит на пробу: — Снишься ты мне или нет, но я очень рад видеть тебя. В любом времени. Маша крепко зажмуривается, и, кажется, даже щипает себя за предплечье. Потом со вздохом открывает глаза. Невский невольно улыбается тому, как быстро, сменяя друг друга, меняются эмоции на её лице. Испуг, шок, изумление и, наконец, попытка надеть непроницаемую маску. Москва медленно выпрямляется и спокойно смотрит на него в упор. Кто-нибудь другой даже поверил бы. Она выглядит абсолютно реальной, но он почему-то не испытывает удивления и чувства странности происходящего. Возможно, на это просто нет сил. — Ты, — повторяет она и осекается. — Но что же это… Как же так? Эта Маша была младше, не несла на себе столичный груз. Это было видно во всех движениях, в блеске глаз, выражении лица. Саша даже успел забыть, что она была такой. Более… открытой? Такой он её впервые полюбил.

***

Она никогда не видела Сашу таким. Болезненно худой, на ногах как будто на одной силе воли держащийся. Глаза… В глаза и глядеть страшно, так блестят неистово от силы эмоций. Маша теряется, что случается с ней крайне редко. Мысли разлетаются певчими птицами, и не понятно, с чего начать. А он ей не помогает совершенно, лишь смотрит с какой-то отчаянной надеждой. Словно взгляд для него теперь — главный способ общения. На потрескавшихся губах играет неуверенная улыбка. — Может, присядем? — наконец выдавливает она, присаживаясь на невесть откуда материализовавшуюся софу. Вообще все окружающее выглядит зыбким, нематериальным, как обыкновенно и случается в грезах. Реальным кажется только Саша перед ней. Настолько реальным, что при каждом взгляде на него заходится болезненно сердце. Он поспешно — даже слишком — кивает и садится рядом. Словно падает. А может, так оно и есть. А Маша получает возможность разглядеть поближе. Во сне, наяву ли — никогда не бывало у него таких запавших, потемневших глаз и голубых от малокровия век. Таких тонких запястий, до которых дотронься — переломятся. Это у него-то, кто с легкостью мог её поднять и закружить над головой в танце! Не бывало такого выражения, какое видела она на лицах лишь в темные времена Смуты и нашествия Ордынского, да надеялась никогда не видать более. О, она хорошо знала эту печать голода и боли. Эти приметы не стирались из памяти, сколько бы веков не проходило. Совершенно невыносимо было узнавать их теперь на дорогом лице. Горло сдавило, и она торопливо отвернулась, надеясь, что ужас не отразился в её глазах. Что вообще можно сказать ему — такому? Разве что… — Какой?.. Из какого ты времени? — голос предательски вздрагивает. Его тон непривычно мягок и осторожен: — Когда я направлялся спать, на дворе был декабрь тысяча девятьсот сорок третьего. А ты, если не ошибаюсь, упоминала Севастополь? Значит, пятидесятые годы прошлого века… — Тысяча восемьсот пятьдесят третий, — подсказывает она, и что-то в груди наполняется холодом. Вот, значит, какие времена их ждут впереди? Александр, кажется, прекрасно знает, о чем она думает, потому что прибавляет торопливо: — Не переживай. Мне жаль, милая, что ты видишь меня в такую… неподходящую минуту, и, наверное, это прозвучит не очень убедительно, но поверь: всё будет хорошо. Маша не может сдержать усмешки. Это было новым — то, как Саша угадывал её мысли. Новой была и сдержанная, твердая уверенность, с которой он успокаивал её. Кажется, сотня лет его очень сильно изменила. На языке вертится невысказанное «Что с тобой было?», но она знает, что Саша не расскажет. Чувствует. Он перебивает её мысли совершенно неожиданной просьбой: — Расскажи что-нибудь, пожалуйста. Маша поднимает брови. Она — ему? — Что… рассказать? Он опускает взгляд, словно в этой просьбе есть что-то постыдное: — Что угодно. Как прошел твой день, о чём болтали при дворе. В каком платье ты была на недавнем балу… Кажется, она понимает, к чему тот клонит. Разговор увести хочет, чтобы ненароком об этом нерадостном будущем ей не сказать лишнего. Что ж, она может выполнить эту просьбу. Ненадолго задумывается, с чего бы начать, и задумчиво произносит: — Разговоры при дворе всё об одном — о сплетнях и о войне Крымской. Да ещё о железной дороге, которую до Гатчины открыли. Софа-то радовалась больше всех, знаешь… — Да, я помню, — вставляет Саша, глядя на неё в упор. Её смущает этот прямой взгляд, в котором плещется что-то, чего она не может разгадать. — Ты же просил, чтобы я рассказывала, — получается резче, чем хотелось. Он что, смеется над нею? — Да, просил. О чём хочешь говори, я просто… — Следующая фраза горчит полынью: — Я так давно не слышал твой голос. И тут она ясно понимает, что было в его взгляде. Жажда. Услышать что-то, отводящее душу. Не думать хоть недолго о… о том, что бы с ним не происходило там. Он её попросил говорить вовсе не затем, чтобы разговор увести. Она не удерживается и спрашивает напрямую: — А… отчего же? Что произойдет с нами? Он замолкает, видимо, взвешивая, о чём можно поведать, а о чём — нет. Наконец произносит безэмоционально: — В моём времени идет война. Город мой взяли в блокаду, так что не слышал тебя я… почти с самого начала. Маша замирает, пытаясь услышанное осознать. Осада столицы… теперь всё на места становится. Там, где города осажденные, всегда и борьба насмерть, и гибель горожан, и мор с голодом соседствуют. Из века в век для любого воплощения — одно из страшнейших бедствий. Как же допустили до подобного? Неужто настолько страшная война их в будущем ждет? Она ёжится, недавний пожар вспоминая. Едва ведь век пройдет… На роду, видимо, их стране бороться с врагами иноземными написано. И, людей своих да Сашу зная, сопротивляться будет, пока подмога не придет или… или защитников города не возьмут измором. — Сколько… недель? — в горле пересыхает в ожидании ответа. Саша поднимает на неё глаза, в которых теперь лишь бесконечная усталость виднеется: — Почти два с половиной года. Ужас на лице она теперь даже не пытается скрыть. Годы! Иные древние, славные города не выдерживали и месяца… Маша хватает его за руки — слишком сильно, потому что он едва заметно морщится — и вскрикивает, плохо контролируя, что срывается с её губ: — Да как же так, что защитить не смогли! Ведь это же… Его острые черты вдруг смягчаются, и он, освободив руку, проводит пальцами вдоль Машиной шеи — там всё ещё, едва различимый, розовеет след ожога. — Тогда, в двенадцатом, — его голос тих, но Маша слышит каждое слово. — Я поклялся, что уберегу тебя. И, знаешь… Я держу свои клятвы. Она замирает, смотря ему в глаза. Саша не отстраняется и не убирает ладонь, но она больше не дергается от её обжигающего холода. Наоборот, подается вперед и обнимает за шею в безотчетном порыве коснуться, убедиться, что он материален, что не исчезнет в эту же секунду. Если он и удивлен, то не показывает виду. Лишь, подняв руки, обнимает в ответ и, кажется, облегченно выдыхает. Необычно. Кажется, он научился тщательно скрывать свои чувства и эмоции — даже от неё. — Саша, — тихонько шепчет Маша ему на ухо, — знаешь, Петр не ошибся на твой счёт. Ты подходящая столица и достойный защитник нашей страны. В его глазах мелькает какая-то тень. — Как и ты, Маша. Фраза звучит значительно, будто за ней скрывается нечто большее, но ей недосуг сейчас пытаться раскрыть эту загадку. Вопрос, который она задает, несравненно более важен: — Ты замерз, да? — даже сквозь рубашку она чувствует идущий от него холод. Он ёжится: — Ничего. Это от голода. Я уже привык. Она не знает, от какой фразы ей больше хочется заплакать. Но вместо слез приходит уверенная ясность. Пусть она не способна согреть там, в будущем, но здесь у неё такая возможность есть, пусть и небольшая. Она стискивает его крепче руками, вздрагивая от того, насколько он исхудал. Саша прижимается поближе в поисках тепла, доверчиво склоняет ей на плечо голову, а потом возится с минуту, устраиваясь поудобнее. Маша в это время лихорадочно пытается вспомнить что-нибудь особенно хорошее. — Во дворце недавно был осенний бал, столько гостей было приглашено… А на мне, ты спрашивал, было платье — тёмно-синее, бархатное, как ночь. Ты — я имею в виду, ты из моего времени — сказал, что оно очень подходит к моим глазам… А ещё ты опоздал, я тогда даже расстроилась, знаешь… Важно вошел вместе с министрами и словно бы не сразу увидел. Саша давит смешок: — Прости. Я тогда временами был ещё тем высокомерным идиотом. — Ну что ты, — отмахивается она, а потом хихикает. — Может, иногда. Сейчас высокомерия в нём Маша не наблюдает и в помине. Саша держится удивительно просто и в то же время гордо. Так, словно ему не нужно больше ничего доказывать. В тоне голоса и взгляде больше нет юношеской пылкости, но чувствуется проницательность и внутренняя сила, которую не сломить. Маша хорошо знает, какими страданиями такая мудрая простота достается. И не может понять, чего в ней в эту секунду больше — восхищения или горя. Обхватив его покрепче, она продолжает свой рассказ убаюкивающим, неторопливым голосом. Саша моргает сонно, а потом вскидывает голову, спохватываясь. Она ласково гладит его по волосам: — Что ты. Отдыхай. — Мне кажется, что если я усну сейчас, то… Как тебе сказать?.. Вернусь в своё время. А мне так хочется ещё побыть с тобой, — бормочет он вполголоса. Сердце щемит, но Машин голос тверд: — Я с тобой. Была и буду. Даже если я далеко, понимаешь? Он смотрит очень серьезно: — Да. Я знаю. Пообещай мне кое-что, ладно? Маша знает, что сейчас он может попросить что угодно. И уточняет: — Что же? — Ты… не слишком расстраивайся из-за меня, хорошо? Там, у себя. Может, я не всегда бывал прав и справедлив, я раньше слишком многого не понимал… но тогда и сейчас помни: я люблю тебя. Она густо краснеет: — А там, в будущем… мы ведь вместе? Да? — Конечно, — в словах ни тени сомнений. — конечно. Маша хватается за его предыдущую фразу: — Ты сказал, что раньше многого не понимал… А теперь — понимаешь? — Наверное, — теперь Сашин голос задумчив, но, кажется, он старается ответить правдиво. — Не слишком многое, естественно. Но кое-что я узнал… о любви. О страхе. О радости обреченных. И о победе павших. Слова отзываются острой, пережитой болью. Она вскидывает голову: — Пообещай, что о победе. Только о ней. Сдержи это слово. — Обещаю, — Саша кивает, соглашаясь с тем, что она сказала. И тем, что осталось непроизнесенным — тоже. Прижимается лбом к её предплечью и затихает, не в силах больше бороться с дремотой. Устав сопротивляться, Маша тоже закрывает глаза, а, открыв их вновь, обнаруживает себя в дворцовых покоях. Сквозь плотные гардины едва-едва пробивается зимнее петербургское солнце. Сон свой она, как ни старается, не может вспомнить — в памяти остается лишь след неясной горькой печали и радость узнавания.