Unhinged

Запах алкоголя и дыма здесь проникал под кожу — не выветривался, не смывался, не уходил даже утром. Chaconne дышал влажным теплом человеческих тел, вибрировал музыкой, напоминал пасть зверя, из которой никто никогда не выходит чистым. Глубокий бас пробирал до позвоночника. Барная стойка блестела, как лёд под неоновыми огнями, на ней — капли текилы, разводы мартини, следы пальцев, размазанные, как вечерний макияж на чьих-то щеках. Хисын стоял на втором ярусе, опираясь на кованое перило. Внизу, среди танцующих, мелькали силуэты — плотно прижатые тела, лакированные каблуки, спины в лямках от нижнего белья. Кто-то уже пожирал друг друга прямо в проходе. Кто-то откидывал голову назад, выпуская дым и слёзы. Кто-то продавал любовь за три таблетки, прямо под камерой. Хисын не вмешивался. Он знал: город гниёт, его клуб — точка гниения. Он просто смотрел. Курил. Одет он был всегда строго: чёрная рубашка с расстёгнутым воротом, брюки с идеальной стрелкой, часы — массивные, дорогие, слишком тяжелые, чтобы забыть, кто ты есть. На запястье — засохшая кровь. Он не стирал. — Тебе бы переодеться, — сказал Джейк, поднимаясь к нему по лестнице. Тон — надменный, как всегда. Пахнет от него — ваниль, табак, капля чего-то цитрусового. И алкоголь. Джейк всегда пьёт сладкие коктейли, особенно те, что в высоких бокалах с сахарной кромкой.  Выглядит как желанная сучка из глянца — широкие тёмные штаны, чокер с металлическим кольцом, чёрная сетка поверх голого тела. Под глазами — тени. В руке — бокал с чем-то абсурдно розовым и блестящим, словно из другого клуба или другого мира. — Мне нравится в крови, — тихо ответил Хисын, не глядя. — Ну ещё бы. У тебя и свадьба была в крови. Он засмеялся. Высокий, звонкий смех. Злой. Хисын резко развернулся. Грубо схватил Шима за подбородок, чуть приподняв.  Джейк затих. Привык быстро. Уже раскрыл рот, облизал губу. Ждал. Нравилось это — быть на грани, перед лицом опасности и чужого контроля.  Вся жизнь — драма на шпильках. Он создавал искусство в клубе, но сам давно стал его частью. Живое украшение и вывеска. — Что ты нюхал, Джейк? — Ничего. Он улыбнулся. — Ну, почти ничего. У Рики был маленький синий треугольничек. Я не мог отказаться, он же был… как конфета. Хисын усмехнулся. Провёл большим пальцем по губам Джейка. Плотно. Так, что тот дернулся, но не отвернулся. — Ты же знаешь, что я делаю с теми, кто носит дрянь сюда? — Я не ношу. Я только… принимаю. Шим подмигнул. И отступил назад, лёгким шагом, как мартовский кот, который только что пометил территорию. На прощание бросил: — Я в баре. Если захочешь — ищи меня у шестёрки. Клуб бурлил. За столами — осетрина, суши, лёд, экзотические фрукты, шампанское, чья-то девушка. Девочки из привата — в прозрачных платьях, как из желе, лениво поедали клубнику, делая вид, что наслаждаются. Кто-то ел устрицу прямо с языка подруги. Кто-то пил Миллер с горла, уже сидя на коленях у какого-то местного понтового рэпера. Джейк сидел на краю дивана, лениво покачивая маленьким каблуком. Перед ним — бокал с Кир Роялем, тёмно-рубиновым, с пузырьками, как свежая кровь на чёрном. Он медленно курил, совсем не торопясь, надменно наблюдая за залом. Когда подошёл бармен с подносом, он, не глядя на него, ткнул в пепельницу и буркнул: — Передай тем двум, если они ещё раз будут жрать свои конфетки посреди танцпола — я спущу Хисына. Пусть нюхают прямо на втором этаже, если такие смелые. Бармен кивнул и немедленно исчез. Когда Джейк лениво откинулся на массивную спинку дивана, на его бедро легла рука. Хисын. Горячая, тяжёлая, с золотым кольцом на среднем пальце. Он не сказал ни слова — просто наклонился, вдавил младшего в диван и, не скрываясь, прикусил мочку уха.  Джейк задрожал. От удовольствия? От страха? Или одновременно? — Пошли, — сказал Хисын, не поднимая глаз. Джейк чуть повернул голову, чувствуя, как ухо предательски пульсирует от влажного укуса. — Уже? Так рано? Я думал, ты сначала покуришь, выпьешь, унизишь кого-нибудь на ходу… Хисын не стал повторять. Просто посмотрел — прямо, без тени эмоций, но так, что воздух вокруг словно стал плотнее и начал пульсировать. И Джейк встал. Шёл за ним, не оборачиваясь, не возражая, не обгоняя, с тем самым чувством, когда весь клуб продолжает жить, крутиться, раздвигаться, дышать, жрать и смеяться, — но весь фокус уже где-то вне него. В шаге. В взгляде. В жаре, ползущем по коже. Они свернули к коридору за барной стойкой. Мимо кабинета охраны, мимо запасного выхода и таблички только для персонала. Хисын не замедлил шаг — резко открыл дверь, ведущую в туалеты, ударом локтя. Там пахло кислотно и липко. Средством для прочистки труб, половой тряпкой, чьим-то потом и шершавыми мятными сигаретами. Отражения в зеркалах колебались, как в кривом стекле. Свет мигал. И всё равно здесь было интимно приятно. Словно всё лишнее оставалось по ту сторону двери. Джейк замер на секунду, оглядываясь. Кто-то хлопнул дверью кабинки. Кто-то плеснул водой. Хисын обернулся. Протянул руку. Джейк вложил свою — тонкие пальцы, аккуратный маникюр, запах мыла с древесными нотками. Они зашли в пустую кабинку. Хлопнула дверь. Щёлкнул замок. — Долго будешь злиться? — спросил Шим, лениво облокачиваясь спиной о холодную плитку. Джейк медленно скрестил руки на груди, чокер чуть натянулся на шее. — Я не злюсь, — Хисын подошёл ближе, угрожающе навис. — Я думаю, что делать с тобой. — Сделай что-нибудь интересное, — хрипло прошептал Джейк, запрокидывая голову. — Ты умеешь. Хисын не стал отвечать. Схватил за чокер, рывком потянул вниз, заставив Джеюна встать на цыпочки, почти уткнувшись носом в его подбородок. Больно не было — было правильно. — Ты провоцируешь, — сказал Хисын. — Конечно. Я же не дурак. Если не провоцировать тебя — ты уйдёшь к кому-нибудь громче. — Ты считаешь себя умным? — Я красивый. Это важнее. Они замерли так — напротив друг друга. Дыхание смешалось. Удар сердца Джейка, кажется, был слышен даже посреди танцпола. Хисын вдруг опустил голову и уткнулся лбом в ключицу младшего. Тяжело вдохнул. — Тебе нельзя это принимать, Джейк. Ни синий, ни розовый, ни-ка-кой. Ты уже и так слишком… — Сладкий? — Уязвимый. Тишина. Туалет затих, словно даже грязный город на мгновение перестал шуметь. — Ты меня пугаешь, — сказал Джейк негромко. — Я и должен пугать. — Нет. Не так. Он прикрыл глаза. — Я знаю, что ты можешь сломать меня. За минуту. За фразу. Но я всё равно возвращаюсь. Каждый раз. Хисын отступил на шаг, посмотрел вниз. На тощее тело в сетке, на дыхание, спотыкающееся от жара. И что-то в его взгляде стало мягче. Или опаснее. Кто его знает. — Тогда не возвращайся. Или останься. Он поднял Джейка за талию, ловко развернул и прижал к двери кабинки.  Руки скользнули под сетку. Поцелуй — резкий, как выстрел. Губы, зубы, жадные движения. Шум в ушах. Укус на шее. Металл чокера зазвенел о кафель. Стекло на двери задрожало от движений. — Скажи, если не хочешь, — прохрипел Хисын в чужие волосы. — А если я хочу — сильно? — Тогда поговорим. Джейк дернулся, не ожидая. Взгляд — быстрый, колючий, как острый нож в живот. — Что? Хисын не отстранился. Всё так же нависал, держал крепко, словно забыл, что может отпустить. — Мы не будем это делать, — сказал он ровно, хотя голос словно рвался изнутри. — Пока ты под чем-то. Пока не в себе. Пока не ты. Тишина. Неловкая, затягивающая, как воронка. У Джейка дрожали пальцы на груди — и не от страха, нет. От злости и какой-то ребяческой обиды. — Я… трезвее, чем ты думаешь. — Этого недостаточно. Не здесь и не сейчас. Джейк молчал. Затем опустил глаза. Провёл языком по губам, грустно стирая остатки поцелуя. Подбородок чуть задрожал, но голос остался спокойным: — Ты такой… правильный. Только когда хочешь. Противный. Хисын выдохнул сквозь зубы. Шаг назад. Словно что-то вырвал изнутри, ломающее и тяжёлое. Провёл ладонью по волосам, словно хотел стереть остатки жара, но не смог. — Я не правильный, — тихо сказал Ли. — Я просто помню, что ты мне важен. Джейк уставился на него. Во взгляде было слишком много боли и нежности — грязной, беспощадной, как клуб, как ночь, как всё, чем они оба были. — Ты мне тоже, — сказал Шим. — Но мне иногда хочется, чтобы ты не помнил. И вышел. Резко. Без оборачиваний. А Хисын остался — в душной кабинке, среди звона неонового света и запаха дешёвого освежителя воздуха. Один. Руки дрожали. Не от желания. От того, как сильно он себя сейчас умело удержал. Хисын вышел из кабинки спокойно — словно ничего и не было. Рубашка чуть помята, волосы сбились на лоб. Но глаза… Они предавали. В них пульсировало напряжение, которое так и не удалось задушить. Коридор был тесный, полупустой. Свет — синий, как венозная кровь. Из дальней кабинки доносились всхлипы, чьи-то шепоты. Вентилятор на потолке шумел, но не глушил запаха: алкоголь, пот, что-то сладкое, слишком химическое. И тогда он увидел его.  Парень — молодой, какой-то слишком хрупкий, почти мальчик. Прислонился к стене, одну ноздрю зажал, другой шмыгнул. На пальце — белая пыль. Пластиковая карта с надписью карта гостя валялась у ног. Всё бы ничего — обычный гость, обычный вечер. Но… Хисын остановился. Вдохнул. Закрыл глаза. И что-то хрустнуло в нём. — Ты что творишь, — слишком тихо, но ровно выплюнул Ли. Парень вздрогнул, замер. — Эм… ниче… Просто… я— Шлёп. Карточка взлетела вверх, а затем разлетелась на две половины — разрубленная одним движением руки.  Следом — толчок в грудь. Не слишком сильный, но достаточно, чтобы парень врезался спиной в стену. — Я видел, — процедил Хисын сквозь зубы. — Ты нюхал. Здесь. В моём клубе, щенок. — П-простите! — заговорил тот быстро, запинаясь. — Мне Рики дал! Я не знал! Я не думал, что— — А думать ты вообще умеешь? Хисын шагнул ближе, тяжёлый, как гильотина. Рука, та, что с кольцом, сомкнулась на вороте рубашки парня. — Хочешь, я сделаю так, что ты вообще ничего больше не подумаешь? Ни про Рики. Ни про вечер. Ни про жизнь. Парень всхлипывал. Пытался втянуть голову в плечи, как бедная улитка в ракушку. Слёзы блестели в углу глаза. В этот момент кто-то хлопнул дверью из соседнего туалета. Кто-то засмеялся, как ни в чём не бывало. Мир продолжал крутиться. Хисын медленно выдохнул. Отпустил. Парень осел на пол, жалко вжавшись в стену, слипшимися губами бормоча: — Простите, больше не буду… Клянусь… — Передай Рики, — тихо бросил Хисын, выпрямляясь. — Если ещё раз хоть один грамм дерьма окажется в моём клубе — я ему эту его золотую цепь впечатаю прямо в глотку. Он развернулся. Пошёл прочь. Лишь на выходе из коридора позволил себе остановиться и прикрыть глаза. На секунду. Словно сдерживая не только злость — но и что-то другое. Гораздо ближе к сердцу. Хисын вышел из тёмного коридора, свет зала ударил в глаза, как пощёчина. Всё казалось слишком громким, слишком липким: музыка, смех, фальшивый блеск клубного золота. Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Мышцы напряжены. Пальцы на руке сжимались в кулак — побелевшие костяшки. В голове стучала только одна мысль. Где ты, сука? В груди что-то жгло — раздражение, тревога, ярость. Всё сразу. Непрошено, болезненно, как случайно выбитый зуб. Он думал, что всё уже случилось. Что выпустил пар. Что сжёг желание до тла. Но… Нет. Ли увидел его почти сразу — глаза сами нашли. Джейк был в центре, как всегда. Как огромный булыжник в воде, к которому тянутся взгляды. Сидел на коленях у какого-то ублюдка в серебристой куртке — глянцевой, с логотипом модного бренда на спине, массивной цепью на шее и солнцезащитными очками в помещении, блять. Блестел, как витрина с поддельными часами. Пафосный, самодовольный, с жирной ухмылкой. Джейк что-то лепетал ему, наклоняясь ближе, сладко улыбался. Пальцы парня лежали у него на бедре. А он и не сопротивлялся.  В голове Хисына оборвалось всё. Он не подумал. Не взвесил. Он сорвался. Пройдя через танцпол, Ли оказался перед диваном, как внезапная буря среди белого дня. Джейк только успел обернуться — и встретил взгляд. Холодный, режущий без ножа и совести.  — Вставай, — голос Хисына был тихим, но не терпящим возражений. Джейк приподнял бровь, лениво, словно хотел пошутить. — Ты как-то слишком грозно вышел из туалета, детка. Не под— Хисын схватил его за шкирку — резко и без предупреждения. Потянул вверх, как маленького беззащитного котёнка.  Стеклянный бокал с Кир Роялем опрокинулся, вино плеснулось на диван и брендовые джинсы ублюдка.   — Ты охренел? — выдохнул парень, резко встав. Хисын даже не посмотрел на него. Только бросил через плечо, холодно: — Убери руки. Пока они целы. За голову тоже подумай.  Джейк пытался говорить, дернулся, но Хисын не слушал. Лишь тащил его сквозь зал, огни, гул музыки и подозревающие шёпоты. — Ты псих! — зашипел Джейк, вырываясь. — Ты с ума сошёл? — Сумасшествие — это видеть, как ты, словно сучка, трешься о первого попавшегося клоуна, — ответил Хисын, не оборачиваясь. Двери гулко хлопнули. Ночной воздух резанул по лицу, как лезвие. У тротуара — чёрный Mercedes, блестящий и хищный, как и сам его хозяин. Хисын распахнул переднюю дверь и буквально швырнул Джейка на сиденье. — Сиди. Дверь захлопнулась. Громко и резко, как выстрел. Сделал бы кто чужой — Хисын бы убил. Серьезно. Хисын спешно обошёл машину, сел за руль, завёл. Мотор зарычал. Музыка клуба осталась позади, как далекий мираж. Некоторое время в салоне стояла тишина. Только тяжёлое дыхание Ли, запах дорогих кожаных сидений и табачно-ванильного парфюма Джейка.  Шим смотрел в окно, но уголком губ всё ещё дразнил — словно знал, что его выходка сработала. В голове точно была поставлена огромная, красная, жирнющая галочка возле пункта «Вывести Хисына из себя».  А тот уже сжал руль до хруста. — Ты специально, да? Джейк повернул голову, медленно и с дразнящей стериеёсменя ухмылкой. — Ну да.  Хисын нажал на газ — машина рванула с места, как зверь, сорвавшийся с цепи. Колёса коротко визгнули по асфальту, свет фар вырезал туннель из темноты.  Ли не говорил ни слова. Челюсть сжата. Руки — на руле, чётко, мёртво. Вены на запястьях выпирают, как шрамы совести. Если она ещё осталась. Mercedes проносился мимо вывесок, закусочных, мокрых от росы и похоти улиц. Город стелился где-то внизу, размазываясь пошлым неоном.  Хисын вёл быстро — слишком быстро. Машина держалась на поворотах, как на грани. Хотелось именно этого — острых ощущений. Словно быстрая езда могла выжечь из груди то, что горело внутри. Джейк сидел спокойно. Даже слишком. Он не спрашивал: куда мы едем? Не говорил: сбавь. Он просто наблюдал — боковым зрением, тихо, словно изучал. И закусил нижнюю губу. Нарочито медленно, не отрывая взгляд от старшего. Вкус своей крови был слаще коктейля. Всё, что происходило, возбуждало больше, чем пугало. И это пугало. И возбуждало.  Фу, грязно. Ура. Хисын бросил короткий взгляд в его сторону. Секунда — и снова на дорогу. Но сердце ударилось в грудь сильнее, чем нужно. — Ты больной, — сказал Джейк, не отрывая взгляда. — Мне нравится. Свет от проезжающих машин мелькал по медовой коже, теням под глазами и манящему кольцу на шее. Шим провёл рукой по своему бедру, словно случайно, задел пояс брюк. Намеренно. Хисын сжал руль сильнее. Нога — на газ.  Руки — крепче в руль. Мозг — вокруг чужих бедер. Машина неслась, как в бездну. Тормозов сегодня, видимо, не будет. Джейк смотрел на Хисына в коротких вспышках дорожного света, словно не мог насытиться. Пальцы на руле белели от напряжения, но в голове стучало не из-за скорости — из-за Джейка. Это льстило. Из-за того, как он медленно проводил рукой по собственному бедру, чуть касаясь ремня. Как смотрел, не моргая, с этой своей вызывающей полуулыбкой стерименя. — Ты нарочно? — глухо спросил Хисын. — Конечно. А что ещё мне делать? — Ничего. — Ну-ну. Хисын резко свернул с главной трассы, колёса по зверски зарычали по гравию.  Где-то в темноте — заброшенная парковка, покрытая тенями огромных деревьев и бликами от фар. Ли заглушил мотор, но не вышел. Тишина нависла, как пелена, внутри неё — всё кипело. Он повернулся к Джейку. Неспешно. Как хищник, у которого не осталось сдерживающих цепей. — Повтори. — Я сказал, что ты не… Слова упали легко, не успев закончиться. Хисын грубо перехватил Шима за затылок и притянул к себе. Губы встретились жадно, насмешливо и мстительно. Джейк не сопротивлялся — наоборот, выгнулся ближе, позволил себе быть пойманным, снова и снова. В машине стало жарко. Дышать было трудно. Стекла мерзко запотели. Руки вновь скользнули под, ненавистную Хисыном, сетку. Вдоль горячей кожи, знакомой до дрожи. Джейк тихо выдохнул в чужой рот, закусил нижнюю губу — уже по-настоящему, до крови. Улыбнулся сквозь жар. — Ты ненормальный, — прошептал Шим. — Ты тоже. И не было в этом нежности — только злость, страсть, одержимость.  Их отношения были похожи на огонь, который сжигает дотла, но именно поэтому в нём так сладко тонуть. Сидения заскрипели под движениями — всё происходило быстро, почти что отчаянно. Было плевать на мир, на ночь за окном, на то, что снаружи мог кто-то пройти мимо. Они давно перешли ту грань, где стыд имел хоть какое-то значение. Хисын — где-то с момента создания Chaconne, Джейк — где-то с первого шага за порог Chaconne. Шим спешно скинул сетку, которую Хисын сжал в кулаке, словно хотел разорвать окончательно, навсегда.  Пальцы рывком прошлись по груди, по шее, оставляя следы — как подписи: «моё», «здесь был Хисын». — Ты знал, что я сорвусь, — хрипло выдохнул Ли, вжимая Джейка крепче в сиденье. — И всё равно делал это. — Хотел проверить, — выдохнул Шим, гибко выгибаясь. — Что ты сделаешь.  Шим внутри дрожал — не от страха, от предвкушения. Он чувствовал то, что будет дальше, как выбьет почву из-под ног. — Запомни, — голос Хисына стал ниже, плотнее, тяжелее, как свинец. — Ты сам это начал. Хисын не дал ему передохнуть — потянулся ниже, ловко, словно делал это сотни раз. Так и было. Зубы — на ключице, ладони — на бёдрах, и всё, чего хотел Джейк — сдаться. Раствориться. Довериться. Он знал: Ли его не отпустит. Ни сейчас. Ни потом. И никогда, наверное. Может, именно в этом было спасение — или погибель. Похуй. Джейк задохнулся от острого толчка — не физического, нет, пока что, — от взгляда, который ловил его, даже не моргая. Словно Хисын заглядывал под кожу, в самую суть, туда, где Шим прятал свои самые дикие инстинкты. — Раздвинь, — прошипел Ли. Это не было не просьбой — скорее, приговором. Джейк подчинился. Медленно, демонстративно. Колени разошлись, даже если бы не хотел, дыхание сбилось.  Тело горело — то ли от жара, то ли от феромонов, которыми пропитался кожаный салон. Машина стала капканом. Местом, где исчезали границы приличного и правильного. Ли совсем не спешил. Он мучил. Наслаждался напряжением — как скрипач, долго натягивая струну перед финальной нотой. Стёкла окончательно запотели. Воздух — плотный, как дым в клубе, только теперь без третьего лишнего. Только они. Джейк сидел, слишком широко расставив ноги, с заплаканным, но гордым за себя самого взглядом.  Бедная сетка валялась где-то под сиденьем, чокер сбился набок, оставив на шее длинную алую полосу. Хисын смотрел на Шима, как на проблему, от которой не может отказаться. Как на искусство, которое хочется уничтожить — чтобы запомнить навсегда. — Руки назад, — бросил глухо. Джейк подчинился. Не споря. Не дразня. Пальцы дрожали. То ли от страха, то ли от того, как сильно он этого хотел. Хисын достал ремень, намотал на запястья, зафиксировал. Кожа затянулась, металл царапнул запястье. Джейк закусил губу — кровь пошла снова. Джеюн всегда был трепещущим, гибким, приученным. И в этом — вся их суть. Хисын не спрашивал. Джейк — не просил и предлагал себя без остатка. — Скажи, чего ты хочешь, — тихо сказал Ли, опускаясь ниже, между чужих бёдер. Джейк выдохнул. Закрыл глаза. — Чтобы ты сломал меня.  Удар сердца. Машина заскрипела от движения, сиденье жалобно хрустнуло. Хисын вдавил Джейка в кожу сиденья, хватая за подбородок так, что тот захрипел. Не от боли. От восторга, от того, что всё идёт именно так, как он мечтал — бессовестно, голодно, грязно и до дрожи. — Я тебе не прощу это, — прошептал Хисын, касаясь губами чужого уха. — Ни за что. — Я и не прошу.  Поцелуй был жестоким.  Не ласка, а резкий удар.  Не просьба, а приговор.  Джейк выгибался, как изломанная нота. Бёдра дрожали, всё внутри кричало: больше, глубже, сильнее. Шим не говорил — только глухо стонал, с закрытыми глазами, длинными пальцами, впившимися в собственные ладони. Хисын знал, как причинять удовольствие, которое всё равно оставляет шрамы. Он знал, как делать боль сладкой, а покорность — искусством. И Джейк знал это. И любил.  Каждый толчок, каждое слово, прошёптанное сквозь зубы, словно вырывалось с болью: — Мой. Джейк отвечал без слов. Только телом и дыханием, захлёбывающимся от желания. Машина скрипела, словно ей тоже было жутко больно и хорошо. Внутри — жар, липкий, вязкий, как карамельный сироп, как пот на спине, как желание, которое не сдержать. Чужие стоны впивались в окна, оседали на стёклах каплями пара. — Громче, — прошипел Хисын в самое горло. — Чтобы каждый, кто проходил мимо, знал, кому ты принадлежишь. Джейк захрипел. Сломался. Окончательно. Ни вызова, ни дерзости — только слёзы на щеках и дыхание, сбившееся, как у зверя, прижатого к земле.  Шим задыхался от наслаждения. От собственной нужды. От того, как Ли держал его — руками, голосом, телом, присутствием, жизнью. — Я твой, — выдохнул Джейк, хрипло, сорвано. — Всегда был. Этого хватило. Хисын впился в него, как в последний шанс. Не было больше слов — только движение, влажное, грубое, точное. Только шорох кожи о кожу, ремня о запястья и зубов о плечо. Стоны сливались, глухие, сдавленные, но плотные, как музыка изнутри Chaconne. Всё вокруг исчезло: мир, ночь, парковка, дорога, даже боль в пальцах от сдавленных ремнём рук — всё стало фоном для того, что пульсировало между ними. Хисын прошептал имя — не в гневе. Почти с мольбой. Словно сам не выдерживал. Так и было.Словно утопал вместе с ним. Очевидно.  Джейк сорвался первым. Тело выгнулось, мелко дрожа. Внутри всё вспыхнуло. Слёзы сами скатились по щекам, губы чуть разомкнулись в беззвучном крике.  Шим дернулся, словно пытался вырваться из собственного тела, но Хисын держал крепко. Не отпускал, шептал что-то на ухо и нежно непривычно гладил, как кошку. И сам дошёл до края — глубоко, резко, с непередаваемым звуком, когда всё в мире сужается до одного «да». После — только тишина. Гул двигателя давно затих, вентилятор салона шумел до последнего, как далёкое море на фоне. Хисын устало опустил лоб на плечо Джейка, дыхание всё ещё рваное, но уже намного мягче. Шим не говорил. Просто лежал — руки всё ещё связаны, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты, всё тело — след от чужого. След от власти, боли, страсти и ¿любви? — Я не отпущу тебя, — тихо сказал Хисын, не поднимая головы. — Никогда. Джейк слабо кивнул, искривил губы в подобии дерзкой усмешки и хрипло хохотнул.  — А я просил чтоли?