Дно

Огарок свечи дотлел до фитиля – Джон заметил это слишком поздно, когда рыжеватый огонёк уже погас, издав на прощание слабый треск. Комната погрузилась в полутьму – лишь в печи тлели угли, да узкую щель окна прорезала лунная дорожка. Джон дёрнулся, медленно поднял голову, нашарил ладонью на столе плошку с жиром, высек искру и снова зажёг свет. Ему показалось, что он уснул, но на самом деле он не спал, просто на какое-то время впал под грузом мыслей в состояние заторможенной отрешённости. Джону следовало сверить записи в счётных книгах Чёрного замка – потрёпанные, испещрённые мелкими кривоватыми буквами страницы с немым укором напоминали о себе. Работа пустяковая, справиться можно за час, но Джона она тяготила. Неужто во всём Дозоре не нашлось человека, которому можно было бы поручить покопаться в бумагах? Хотя, если подумать, и не нашлось бы. Грамотных среди братьев – раз-два и обчёлся, а уж разобраться в цифрах и подавно могли бы только Джон и Сэм. "Где он сейчас? Должно быть, уже в Староместе, – Джон ощутил прилив тёплой тоски по самому близкому в последние годы другу, – Что делает в эту ночь? Хорошо, если спит". Джон никак не мог свыкнуться со своим новым постом: ему до сих пор подсознательно верилось, что сейчас из покоев лорда-командующего выйдет Джиор Мормонт, отдавая распоряжения беспрекословно подчиняющемуся гарнизону. Но лордом-командующим был сам Джон, и, хотя его приказов и слушались, он повсюду замечал в лучшем случае недоверчивые, а в худшем – презрительные взгляды. Казалось, за спиной каждый дозорный точит не один, а семь ножей, готовых впиться под дых Джону в случае, если тот допустит хоть малейший промах. Тогда ему уже ничего не поможет – даже чудеса не случаются дважды. И если огненный бог загадочной красной жрицы почему-то решил дать ему второй шанс, жизнью следует дорожить даже больше, чем прежде. Мятежники казнены – Джон лично перерубил верёвку, удерживавшую последнюю опору его убийц. Аллисер Торн, Отелл Ярвик, Боуэн Марш, Олли – их посиневшие мёртвые лица с кровавой пеной на губах до сих пор стояли в его глазах. Но горький опыт подсказывал, что опасность, вполне вероятно, не заканчивается на этих четырёх именах. В этом был элемент какой-то жестокой игры – каждый день смотреть на без малого тысячу вооружённых людей, наблюдая за шагами, поворотами голов, движениями бровей, прикидывая, словно на чёт и нечет, нога какого вчерашнего друга сегодня будет поставлена Джону на грудь. За свою жизнь он уяснил, что предательство не сразу прорывается наружу чёрным пламенем. Оно долго зреет и бродит, как гнойник, заражая даже самые безукоризненно чистые души, которых в Дозоре не найти. Здесь ведь каждый хранит безобразную голую правду о собственном прошлом – этого бешеного пса, лишь до поры смиряющегося со своей цепью и всегда готового сорваться с неё, почуяв запах мяса. Джону хотелось домой. В последнее время он думал об этом до странного часто, хотя и не мог представить себе хоть сколько-нибудь означаемый образ дома. Он снился ему в редких снах, ощущался на короткое мгновение расплывчатым, тёплым, затягивающим пятном, и Джон просыпался посреди ночи с мокрыми глазами. Где он бывал в этих снах? "Я не возьму себе ни жены, ни земель, я буду жить и умру на своём посту", – вспоминались ему слова клятвы. Стало быть, отныне у него нет и никогда не будет ничего своего. Чёрный замок будет его вечным пристанищем и последним приютом. Он будет домом Джона до скончания его дней, как был домом Джиора Мормонта и Бенджена Старка, а Сэм, Пип, Гренн, Скорбный Эдд, Атлас и другие дозорные станут его семьёй, его наречёнными братьями. Это были красивые, сильные, мужские слова, слова, которыми присягали на закате дня, с которыми поднимали гарнизон в атаку, которые шептали перед смертью в бою. Но были ли они правдой? Стоили ли того, чтобы раз и навсегда отречься от того, другого, настоящего, пропитанного старой памятью, холодным величием и бескрайним простором – того, что назывался Винтерфеллом? Джон был там когда-то очень давно, когда сам был ещё совсем другим, провёл там свою юность, а в один день просто ушёл не оглядываясь. Обрывки счастливых детских воспоминаний сменились картинами прощания: повисшая на его шее маленькая Арья, лежащий в постели без сознания Бран, суровый взгляд Кейтилин... И отец, проводивший Джона по Королевскому тракту до поворота на Север, как всегда пообещавший рассказать о матери при следующей встрече и так и не рассказавший. По понятным причинам Джон никого ни в чём не винил, но внутри не мог забыть одного: его решение уйти в Дозор было принято как факт, никто не уговаривал его подумать, не просил остаться дома, потому что этот дом ему тоже не принадлежал. Винтерфелл был домом Старков, а не Джона – Джон Старком не был. Может быть, тогда его домом была Игритт? Он почти физически ощутил жар её взрослого сильного тела, мускулистые руки в веснушках, сжимающие его бёдра, жгучую рыжину щекочущих лицо волос. Она была неразгаданной и необузданной, дикой и своенравной, она любила его ненасытной жадной любовью, она родилась и жила в борьбе и умела защищать своё. Его она тоже считала своим и потому отвоевала для них двоих тот крошечный и вместе с тем необъятный отрезок времени, места и расстояния, который истосковавшийся по простому счастью Джон мог считать домом. Но Игритт больше не было, а значит, и этот дом обратился миражом, рассыпался прахом и исчез. Он устал. Эта мысль в последние годы казалась Джону недостойной и глупой, но на самом деле он просто устал – так просто, пошло и банально. И дело не в тяготах жизни. Плевать на холод – в Дозоре ты сначала не можешь уснуть из-за пробирающего грудь мороза, сохраняющегося даже в помещении, а потом отрубаешься так быстро, что перестаёшь обращать внимание на температуру. Плевать на скудную пресную еду – за Стеной они с Игритт ели всё, что попадалось под руку, даже сырую рыбу. Его мучило не это – выжить он бы смог в любых условиях. Он устал от проблем и забот, от гложущей ответственности, от неконтролируемой тревоги. Устал проверять, следить, считать, командовать и решать. Он не устал быть простым дозорным, но бремя главы Чёрного замка начинало казаться ему всё более невыносимым. "Интересно, – засела в голове шальная мысль, – бывало ли за тысячи лет, чтобы лорд-командующий отказывался от своей должности? Вряд ли. Как не может король взять и расхотеть быть королём, так и здесь – если решился однажды, то пути назад больше нет. Однако все прошлые командующие были уже седыми мужами, не просто закалёнными в сотнях сражений, но и искусными в лавировании между интересами разных сторон. Кто бы ни говорил, что Ночной Дозор вне политики, человеку, оказавшемуся к нему чуть ближе, согласиться с этими словами сложно. Но что делать мне? Да, я могу воевать, но этого мало. Как возможно никогда не ошибаться в семнадцать лет?" "Семнадцать" – Джон осёкся. Семнадцать. Роббу было меньше, когда он принял корону. Если кто и был для Джона настоящим братом, то это он, и таким братом Джон гордился. Вчерашний мальчишка, убитый горем по отцу, взял не только меч в руки, но и груз власти над непокорным Севером. Тогда Джон уже не видел его собственными глазами. Он собирал информацию из слухов и крупиц полуправды, но абсолютно точно верил, что Робб не искал себе оправданий. Он был отважен, честен и достоин имени Старка до конца. Вот только семнадцать ему не исполнится уже никогда. Стоило подумать об этом, удручённость собственной жизнью показалась Джону кощунственной. Он в раздражении пнул ногой ножку стула и захлопнул книгу. Стол задрожал, тени от крошечной плошки с огнём начали плясать по комнате, и глухой звук отразился от стен эхом. Ничего не случится, если он разберётся с записями завтра, а пока нужно собрать в кучу собственные мысли. Моральную боль Джон давно научился заглушать бесконечным хождением по Чёрному замку – самым доступным способом отвлечься и убить время. Поздним вечером или ночью это особенно успокаивало: когда все спали, можно было остаться наедине с собой, похрустывающим под ногами снегом, звенящей тишиной и развевающим волосы ветром. Джон надел плащ, потушил свет и покинул комнату, заперев дверь на ключ. Побродив по коридорам, он никого не встретил – это хорошо – и наконец вышел наружу. Спать пока вообще не хотелось, значит, можно подняться на Стену: ещё один обход никогда, особенно в наставшие тревожные времена, не бывает лишним. Заскрипел подъёмник, и Джон оказался на вершине. Он вдыхал холодный воздух, на лицо опускались и тут же таяли снежинки, щёки покалывал мороз, а если посмотреть вперёд, взору открывалась всепоглощающая молочная пустота. Джон зашагал по Стене, желая раствориться в этой завьюживающей пустоте, слиться с ней, словно обратившись зверем или птицей. Он таким и был: снаружи – чёрной вороной, внутри – отбившимся от стаи белым, как Призрак, волком. Джон вгляделся вдаль. Перед глазами расстилалась бесконечной дорогой великая Стена. Огромная, вечная и неприступная, она стояла тысячи лет и простоит ещё тысячи тысяч. Уже люди начали считать белых ходоков, упырей и ледяных пауков старыми сказками вроде грамкинов и снарков, но Стена твёрдо знала, что они существуют, молча держа свою оборону. Уже не было тех королей, тех народов и войск, что она помнила, но Стена хранила тени их душ, отзвуки лязга мечей и сладковато-гнилостный запах давным-давно пролитой здесь крови. На Стене Джон всегда чувствовал присутствие какого-то потустороннего дыхания, которое не пугало его, а наоборот, успокаивало, ведь, если бы его не было, оглушающая тишина безграничной зимы казалась бы слишком мёртвой. Он и сейчас чувствовал, что он на Стене не один, но теперь это ощущение точно было продиктовано не самовнушением и не фантазией о древних веках. Прямо на пути Джона, ближе к краю, в пелене метели ясно вырисовывался человеческий силуэт, заметив который, он мгновенно остановился. Сердце ухнуло и стремительно полетело куда-то вниз. "Мне кажется, мне всё мерещится", – слабо стучало в голове, но чем больше Джон вглядывался и чем чаще моргал, тем явственнее понимал, что фигура видится ему наяву. Дозорный? На Стене никого не должно быть в это время, да и в этой точке нет никакого поста или опорного пункта. Одичалый? Если он перебрался через Стену, то с собой у него должно быть какое-никакое снаряжение, а у этого точно ничего нет, руки висят вдоль тела. Значит, варианта два, и оба из них одинаково неприятны: либо ходок, либо вихт. На первого у Джона есть меч из валирийской стали, а вот со вторым придётся знатно повозиться, чтобы без огня превратить в достаточно мелкое крошево, которое уже не начнёт двигаться. Есть, конечно, и третий вариант: развернуться и бежать, так и не узнав, кто это был, но пока Джон раздумывал, он уже стал невозможен. Фигура медленно повернула голову в его направлении – Джона заметили. Он выхватил меч из ножен и прокричал, выставив его перед собой: — Стоять! Ни шагу с места! Тёмный силуэт не двигался. "Разумный, – подумал Джон с облегчением, – есть надежда, что человек". — Имя! – заорал Джон, приближаясь. Ответа не последовало. — Отвечай! Кто ты и что делаешь в землях Ночного Дозора? Не молчи, или я порублю тебя на куски! — Джон... нет, лорд-командующий... – голос тихий, но слышимый, человеческий, почти знакомый голос. "Знает меня, – отметил Джон, – но не дозорный, потому что не в чёрном". Он решился подойти ещё на несколько шагов, не опуская меч, чтобы рассмотреть стоящего. Серый плащ, скрытая за капюшоном голова, выбившиеся из-под него тёмные с проседью волосы. "Теон", – как кипятком ошпарило Джона, и он выругался про себя. Он надеялся больше никогда не встречаться наедине. Он отворачивался, стоило им пересечься лицом к лицу, и выходил из комнаты, в которой они оказывались в непосредственной близости. Он согласился терпеть его присутствие в Чёрном замке, своём Чёрном замке, своём, несмотря на всю шаткость этого понятия, доме, лишь благодаря слёзным мольбам Сансы. Он ненавидел ту случившуюся спустя годы нежданную встречу с полусестрой и перечеркнувшим своими деяниями всё общее прошлое бывшим другом и названым братом. Тогда, увидев их вдвоём и узнав его в человеке, в котором прежний Теон не узнал бы сам себя, Джон, ничего не выясняя, сначала избил его по-страшному: размазал кулаком челюсть, двинул коленом в грудь, повалил на снег и катал по мёрзлой земле до тех пор, пока тот не потерял сознание. И только после заметил Сансу, лишившуюся надежды их разнять, бросившуюся в объятия Джона, рыдающую, в обносках, с осунувшимся лицом и свалявшимися волосами. Он прижимал её к себе, шептал ей что-то на ухо, пытался успокоить, а она всё смотрела на лежащего навзничь Теона, у которого на боку сквозь одежду расползалось алое пятно открывшейся раны. Он говорил про месть, про предательство, про Робба, Брана и Рикона, Санса размазывала слёзы по щекам и твердила, что он ничего не знает – уже до смешного привычные эти слова – и Джон начал бояться, как будет смотреть ей в глаза, если Теон не очнётся. Отойдя от потрясений, Санса дрожащим от волнения голосом тысячу раз рассказала Джону обо всём, что ей пришлось пережить за эти годы, о том, как лишь благодаря Теону она наконец спаслась, божилась, что он не посмел тронуть братьев, и на самом деле они живы, просила простить его, хватая Джона за руки и прижимая их к груди. Джон не простил: всё ещё не простил Теона и не простил самого себя, позволившего выместить гнев на безоружном и неспособном сопротивляться, но отказать сестре не мог, поэтому согласился сквозь зубы. Теон быстро отошёл от последствий пущенного в дело крепкого кулака Джона, но до того, чтобы заметно оправиться хотя бы физически, ему было очень далеко. Внутри же всё бывшее когда-то живым было зверски замучено до смерти и похоронено уже давно, и Джон уж точно был здесь ни при чём. Теон жил в Чёрном замке бесшумной и безмолвной тенью самого себя. Джон не имел ни права, ни желания отделить ему какую-то роль в жизни Дозора, поэтому среди остальных он предпочитал появляться как можно реже, а Джона тем более избегал. — Нет, ну ты сдурел? – Джон приблизился. Устранение любых из ряда вон выходящих ситуаций на территории замка как-никак было его прямой обязанностью, поэтому оставить увиденное без внимания он не мог. – Ещё поближе бы встал. Я, конечно, понимаю, что ты у нас имеешь опыт удачных полётов, но всё-таки стена Винтерфелла и Стена здесь немного так различаются по высоте, тебе не кажется? Теон посмотрел на Джона молча и снова отвёл взгляд вдаль. Ветер заглушал голос, и приходилось кричать: — Ты меня не слышишь? От края отойди. Теон продолжал упорно игнорировать Джона, поэтому тому пришлось сделать ещё несколько шагов и дёрнуть его за полу плаща. — Не нужно, Джон, – Теон говорил очень негромко, но спокойно, если не обращать внимания на порой прорезающиеся надтреснуто-задыхающиеся нотки, – ничего не нужно. Джон сунул в ножны меч, который до сих пор держал при себе, перекинув в левую руку, и резко притянул Теона за локоть по направлению к себе. Теон поддался, отступив назад, чуть поодаль от совсем уж опасной близости к краю Стены. — Всё нормально? – Джон злился, отчитывая его, словно ребёнка. – Ты для чего сюда пришёл, заняться больше нечем? Откуда мне знать, может, ты тоже в шпионы заделался, кого-нибудь по ночам через Стену переводишь. Давай я тогда к тебе охрану приставлю. — Не нужно, – Теон только всё тише и тише повторял те же слова, – мне не нужна охрана, и я не могу ни на кого шпионить, ты это знаешь. Я не для этого. Отпусти. — А для чего тогда? Говори живо, что ты здесь забыл? Со Стены прыгать собрался? Джон не ожидал, что последняя вскользь брошенная фраза так повлияет на Теона. Он переменился в лице, уставившись на него в упор, и в забившихся зрачках мелькнул нездоровый блеск. — Джон, убери руку. Просто отпусти и дай мне освободиться. Джону стало не по себе. Хотя несколько минут назад он в глубине души был бы сам готов столкнуть Теона вниз, сейчас Джона испугала его безжизненная решимость. Было видно, что если сейчас он действительно разожмёт ладонь, Теон без колебаний совершит то, что собирался, и путь к освобождению станет коротким и страшным. Джон не знал, как ему поступать, чтобы не усугубить ситуацию, но свою злость он решил пока засунуть куда подальше, сосредоточившись на том, чтобы говорить убедительно и настойчиво. — Не уберу. Я головой отвечаю за каждого, кто находится в Дозоре. Нравится тебе это или нет, на Стене тебе делать нечего, поэтому сейчас ты спустишься спать и не будешь создавать мне новые проблемы. — У тебя не будет проблем. Вернись к себе и сделай вид, что ничего не было. Меня не видела ни одна живая душа, а тебя никто не станет обвинять. Отпусти, Джон. — Я тебя никуда не пущу. Пока я здесь, я не позволю тебе ничего сделать с собой. Да отойди ты уже от края наконец! – Джон взорвался. — Зачем ты лжёшь? Я прекрасно понимаю, что ты меня ненавидишь, и спорить с этим не стану, потому что знаю, за что – за то, за что я тоже ненавижу себя. К чему тогда этот обман, зачем делать вид, что не хочешь моей смерти? Я прошу только об одном: уйди сейчас и дай мне всё закончить – утром будешь рад. — Я не буду рад, – Джон вцепился, почти вгрызся в руку Теона, – я не радуюсь смертям, потому что видел их столько, что они мне осточертели. Потому что от ещё одной смерти никому не станет легче, только завертится новый виток этого круга ненависти. А я больше не хочу ненавидеть. В том числе тебя. И твоя смерть мне тоже не нужна. — Ты лжёшь, самому себе лжёшь. Ты не сможешь простить меня, Джон. — Я ничего не говорю о прощении. Но лучше сказать о том, что думаешь, и не простить, чем просто молча копить ненависть. Я готов поговорить, и тебя выслушать тоже готов. — А мне нечего тебе сказать, – Теон отделывался всё теми же короткими рваными фразами, но чувствовалось, что прежняя его напряжённая уверенность улетучилась, – и мне не нужно говорить с тобой. Ты просто пытаешься отложить неминуемое, хочешь оправдаться, убедиться в собственном благородстве. Любишь издеваться над собой? А я не люблю, поэтому вернусь сюда снова, чтобы освободиться, даже если уйду сейчас. — Пусть так, – Джон почувствовал, что подходящих слов у него больше не осталось, – давай тогда мыслить относительно "сейчас". Сейчас мы вместе уйдём со Стены, и если не захочешь, мы не будем говорить. Вообще. Ни единого слова. — Руку убери, – Теон с раздражённой интонацией тряхнул кистью. — Хорошо, – Джон медленно разжал пальцы, – ты свободный человек, так что определяйся со своим выбором сам. Знаю, ты меня слушать не хочешь, но всё же я выскажу своё мнение: пошли, – у Джона сорвался голос, – пожалуйста. — Что? – Теон дёрнул шеей и обратился к Джону, перестав смотреть вдаль. — Пожалуйста, Теон. Пошли, – только и смог проговорить тот. Пара минут прошли в выжидающем молчании. Для Джона это было чем-то вроде боевой готовности: сердце холодело и замирало, он не знал, что случится в следующий миг, но не позволял себе вмешиваться. Наконец Теон развернулся и неспешно зашагал по Стене в обратном направлении, ни разу не оглянувшись на Джона. Он не рисковал оказаться слишком близко: шёл позади его, считая следы на снегу и то и дело поднимая голову на маячившую впереди серую фигуру. — Куда теперь? – Теон остановился возле подъёмника. Джона поразила осторожная безвольность этой фразы, но вместо того, чтобы отправить Теона в замок, он зачем-то начал говорить о том, что на подъёмнике можно спуститься и по другую сторону, оказавшись к северу от Стены. — И что там будет? – спросил Теон. — Лес. Дальше леса – богороща. Я приносил там клятву, когда стал дозорным. — Мы можем пойти туда, – то ли вопрос, то ли утверждение. — Можем. Через лес они снова шли молча. Снег перестал падать. За Стеной, как всегда, было по-особенному: тихо настолько, что, казалось, только разреженный воздух наполняет пространство многоголосым шёпотом ветра. Джон чувствовал себя неуютно. Теон был прав: вытащив его со Стены, Джон на какое-то время успокоил душу, убеждённый, что избавил себя от греха. Но теперь, когда Теон больше не стоял в шаге от того, чтобы добровольно сорваться с безумной высоты, Джона вновь начало накрывать гневное раздражение. "Сейчас я иду рядом с человеком, предавшим мою семью, – подумал он, – я должен был сам убить его, но вместо этого я его спас. Защитил от самого себя. А быть может, завтра он снова предаст, на этот раз меня. Мерзкое, неистребимое чувство жалости! А может, это не жалость движет мной, а что-то иное, что-то большее?" Богороща открылась перед ними: тысячелетние белые деревья высились кругом, и медно-алые кроны склонялись над землёй. Джон выбрал одно из них, кажется, то самое, около которого он стоял, произнося слова обета, подошёл к нему и сел у корней. Теон остановился на почтительном расстоянии от чардрева, глядя в землю, и последовал примеру Джона только тогда, когда тот указал ему на место рядом с собой. — Помнишь богорощу в Винтерфелле? – Джон всё же заговорил, чтобы разбавить нависшее безмолвие, – Как в детстве отец брал с собой, рассказывая, что здесь живут боги, и мы замирали, стараясь услышать их голоса, но потом кто-то обязательно начинал говорить глупости, и отец ругал нас за смех? А потом мы выросли, и стали приходить туда втроём: я, ты и Робб. Робб всегда подолгу молился – он был так похож на отца в те моменты! – и, думаю, ему действительно удавалось услышать ответы предков. Помнишь? Теон молчал, пытаясь сглатывать подступившие к горлу слёзы, но они всё равно стояли в глазах блестящей прозрачной заслонкой. — Должно быть, теперь Робб сам стал тенью из богорощи, – Джон вгляделся в лик сердцедрева, – я верю, что его душа сейчас там, и он смотрит на нас прямо сейчас. — И ты действительно спокойно говоришь со мной о нём? Говоришь мне о Роббе? – голос Теона дрожал, как готовая порваться струна. — Да. Он был и твоим братом тоже. — Но я... я виноват в том, что он погиб. — Ты не причастен к смерти Робба. Ты сделал много зла, но здесь ты точно ни при чём. — Я виноват во всём, что случилось со Старками, – полившиеся слёзы оказались сильнее Теона, – если бы я не бросил Робба и не отправился на Железные острова, ничего бы не случилось. Мы бы вместе продолжили войну и выиграли её, – Теон зарыдал, – если бы только можно было вернуть время!.. — Успокойся, – Джон положил руку ему на плечо, – ты ни за что не вернёшь время, не перестанешь винить себя, да и другие продолжат тебя осуждать, что тут скрывать. Тогда научись жить с этой виной, сделай что-то такое, что искупит её хотя бы частично. Вместо злости и жажды мести в груди Джона снова появилось какое-то саднящее печальное чувство. Боль Теона была ему понятна, и он по-человечески заслуживал не только презрение и праведный гнев, но и право на эту боль. Джон обнял Теона за плечи, и тот сполз вниз, положив голову ему на грудь. Джон не знал, что ещё можно сказать, чтобы не вывести его из равновесия ещё больше. Даже воспоминания о далёком прошлом были по-острому болезненными, события последних нескольких лет тем более были табуированной темой. Теон прошёл через то, о чём Джон, которого сложно было удивить жестокими подробностями, предпочитал лишний раз не думать. Заставлять Теона упоминать об этом он не имел никакого морального права. Можно было говорить о настоящем, но настоящее Джона было выматывающими трудовыми буднями, а настоящее Теона – чередой однообразных дней, полных ночных кошмаров, самобичевания и унизительного положения среди дозорных. Теон прекратил дёргаться и теперь тихо всхлипывал, прижавшись к Джону. Он провёл рукой по его голове: прежде завидно густые, смолисто-чёрные волосы стали сухими и ломкими, а половина прядей покрылись сединой, как белым пеплом. Вздохнув, Джон положил ладонь Теону на спину: пальцы могли нащупать позвонки и рёбра сквозь ткань. Он не был настолько худым, даже только вернувшись из плена, – теперь же от него совсем ничего не осталось. — Ты ешь что-нибудь вообще? – спросил Джон. — Да, – Теон отвечал односложно. — Но это же неправда. Я видел, ты не притрагиваешься к еде. — Иногда не хочется. — Не "иногда" – в последнее время ты вообще не ешь. Но ты же понимаешь, так нельзя. Нужны силы, чтобы жить. А тебе нужно очень много сил, чтобы вернуться к нормальной жизни. — А я вообще не хочу жить, – Теон вновь посмотрел на Джона озлобленным взглядом, – тебе легко говорить о нормальной жизни, а моя жизнь нормальной уже никогда не будет. Каждую ночь мне снится, что я тону. Снится, что водоросли опутывают тело, вода накрывает с головой, заполняет лёгкие, и дышать становится всё тяжелее, пока я, растворившись в темноте, не оказываюсь на дне. Моя жизнь тоже затащила меня на дно, на котором уже нет ничего: ни боли, ни страха, ни отчаяния, только конец. Я ненавижу себя за то, что позволил себе опуститься туда и не хочу продолжать жизнь на дне. — Но со дна можно подняться. Да, можно сдаться и покорно тонуть, но можно и бороться, можно хотя бы пробовать победить бездну, хоть это и во много раз сложнее. Ты думаешь, я там не был? Все когда-то ощущали себя находящимися на дне, но не для всех оно стало концом. Кто-то смог оттолкнуться от этого дна и найти свой выход. — "То, что мертво, умереть не может"? – Теон даже слабо улыбнулся, слушая Джона. — Ты же теперь веришь в Утонувшего бога? — Честно, я запутался настолько, что уже не знаю, во что верю. Наверное, уже ни во что. — Но человеку нужна вера. Хотя бы вера в себя. — В себя я теперь верю ещё меньше, чем во всех богов этого мира. Но могу верить в тебя. Хотя бы в то, что на самом деле ты ненавидишь меня чуть меньше, чем кажется. — Я вообще тебя не ненавижу. Джон крепко сжал покрытую глубокими царапинами ладонь Теона. Двух пальцев не хватало, а на остальных на месте ногтей остались запёкшиеся подпалые отметины. — Нет, не смотри на руки, прошу, – обречённо проговорил Теон. — Знаешь, у меня у самого красоты мало, – Джон стянул перчатку, продемонстрировав шрамы от ожогов. — Не смотри всё равно. — Тогда я буду смотреть на твои глаза, хорошо? Они у тебя всё те же, какие были всегда. Джон лгал. Глаза Теона были именно тем, что более всего остального: обрубленных пальцев, заострившихся скул и изуродованного тела, меняло его до неузнаваемости. Они посветлели, потеряли блеск, белки расцветились красной сеткой, ресницы поблёкли и почти полностью выпали, а под глазами густели синеватые пятна. Но Джону всё это было неважно. Он вытирал рукой мелкие зёрна слёз, копящиеся в уголках этих глаз, а когда капли покатились по щекам тонкой струйкой, склонился собрать их губами и почувствовал, как Теон задержал дыхание. — Поцеловала бы меня так Санса, – смущённо пробормотал он, – я бы всё отдал. — До сих пор её любишь? — Я полюбил её, когда мне было тринадцать лет, и с тех пор никогда не прекращал. Конечно, у меня и тогда не было с ней никаких шансов, а сейчас и говорить об этом смешно, но всё-таки... Я обещал ей, что искуплю свои грехи и верну Винтерфелл. — Когда? — Как раз когда мы бежали из Винтерфелла. Тогда она обняла меня. Не поцеловала, но всё же... — И как ты планируешь выполнять свои обещания? — Но у тебя же есть армия. Если ты поведёшь её, я пойду за тобой. Несмотря ни на что я всё ещё могу держать меч. — Армия, – Джон усмехнулся, – даже если и назвать нас армией, с твоими планами придётся долго повременить. Прискорбно, но пойти отвоёвывать Север для нас значит положить всех людей, не продвинувшись ни на дюйм. — Ты можешь найти союзников. — Поищи, – снова усмехнулся Джон, – может, полтора человека найдётся. И вообще, скажу сейчас фразу, которую никто особенно не любит, но всё же мы живём согласно ей: Ночной Дозор не вмешивается в войны Семи королевств. Мы не можем себе этого позволить, потому что наш долг – защищать Стену. Но у меня есть и другой долг, долг брата Сансы – защитить её дом, и я сделаю это, как только смогу. — Но я тоже хочу защищать Сансу. Вместе с тобой. — У тебя есть свой дом, и ты должен вернуться на Железные острова, к отцу и Аше. Там ты сможешь выбраться со своего дна, там ты найдёшь себе место. Защити сначала себя, и пусть тебе не будет стыдно смотреть в глаза своим людям. Думай. — А ты... Твой дом тогда... — Ночной Дозор, – отрезал Джон. За деревьями послышался шум. Из леса вырвался лютоволк – огромная мускулистая гора белого меха. Он бросился к Джону с неистовой энергией, сверкая красными бусинами глаз. — Призрак, – Джон зарылся лицом в холку, дав ему обнюхать себя и Теона, – охотился за Стеной. Но я всё равно чувствовал, что он где-то рядом. — Я помню его только вот таким, – Теон показал рукой размер крошечного щенка. — Помнишь, как его бракованным назвал? — Помню. — Сейчас уже не рискнул бы? – рассмеялся Джон. — Нет, – Теон опустил голову, – и дело не в том, что он вырос. — Да ладно, – Джон махнул рукой, – подумаешь, было бы что помнить. Главное, что мы выросли. И как бы тяжело ни было, у нас ещё всё будет. Обязательно. И хорошее. А с ним, – он потрепал Призрака за загривок, – лежать в обнимку хорошо, когда ночи холодные. Тёплый и дышит, как человек. Так что, пока ничего не надумаешь, приходи, если уснуть не можешь. Придёшь? И Теон ответил: — Приду.