Наследие королей. Род священных кузнецов.

      Холодный ветер, пахнущий пылью веков и далеким, неумолимым снегом, рвал плащ Эдварда, словно голодные призраки Косы. Он шел по узкой, козьей тропе, вьющейся меж серых, безжизненных скал. Они вздымались вокруг, как окаменевшие великаны, застывшие в вечном удивлении или гневе. Равнина осколков, мерцавшая призрачным светом, осталась позади, но ее леденящее безмолвие все еще звенело в ушах, навязчивый призрак минувшего кошмара. На запястье браслет – черный, словно вороново крыло, металл с алмазными прожилками – лежал непривычно тяжело. Он не был холодным, скорее... чужим. Источал едва уловимое, живое тепло, словно в нем билось чужое сердце. Сердце Георга. Каждый шаг отдавался эхом в этой каменной пустыне, подчеркивая одиночество и странность его спутника.       — Эй, кузнечик, не засыпай на ходу, — голос прозвучал не в ушах, а где-то в самой кости, под браслетом, как эхо собственной мысли, но окрашенное знакомой дерзостью. Эдвард вздрогнул, споткнувшись о неровность. Это было не воспоминание, а навязчивое, осознанное присутствие, вшитое в его плоть. — Смотри под ноги. Вот этот камень слева – подрезан временем. Помнишь, как я угодил в такую ловушку под Вайденбургом? Ты потом полдня откапывал и полдня смеялся. — В голосе Георга сквозила попытка бравады, но под ней – глубокая, звенящая усталость, как после недели бодрствования в кромешной тьме.       — Я иду, — пробормотал Эдвард, намеренно не поворачивая головы. Он боялся не пустоты, а увидеть призрачный лик друга – это могло прорвать плотину сдержанности, выпустив волну невыносимого горя или бесполезной ярости. — И оставь детские прозвища. Здесь не место сантиментам. Каждый неверный шаг – смерть.       — Обиделся? — Мысль Георга была быстрой, почти невидимой. — Ладно, ладно. Эдвард. Серьезный господин Дэвенпорт. Но камень-то все равно шаткий. — Эдвард машинально перенес вес, обходя подозрительный булыжник. Камень сорвался вниз, ударился о выступ и рассыпался в пыль с глухим, окончательным стуком. Эдвард сжал кулак. Эта связь... она была как открытая, кровоточащая рана, к которой привязали не нить, а нерв. Чужая воля, чужие воспоминания – запах конюшни замка Кайроса, вкус украденного из королевского погреба терпкого вина, легкий, как шелк, смех Аэлис – просачивались в его собственные мысли, как вода в трещину, угрожая размыть границы его "я". Я – Эдвард Дэвенпорт. Кузнец. Мститель.       — Прости, — мысль Георга была искренней, смущенной. — Не научился еще... фильтровать. Тяжело быть куском души в браслете. Все яркое всплывает, как пузыри в смоле. Особенно... о ней.       — Концентрируйся на угрозах, — резко оборвал Эдвард, мысленно возводя стену. Он не мог позволить себе эту роскошь слабости. Не здесь. Не в этих камнях, хранящих память о засадах. Он сунул руку в сумку, нащупывая знакомый, холодный контур – осколок сапфира Аэлис. Камень был безмолвным и холодным, как лед. Трещина на нем казалась глубже, мрачнее, словно рана. "Где ты?" — пронеслось в голове, и тут же почувствовал слабый, тревожный толчок в браслете – волну чужой тревоги, его страха за нее. Георг волновался.       Тишина вокруг стала гулкой, давящей. Даже ветер стих. И в этой внезапной тишине:       — Внизу! — мысль Георга вонзилась в сознание, острая, как кинжал, полная животного предчувствия. — Движение! За валуном! Не человек! Маленькое... изуродованное!       Эдвард мгновенно прижался к холодной, шершавой скале, сердце гулко стучало в висках. Меч сам выскользнул из ножен, тяжелый и надежный. Взгляд выискивал в сгущающихся сумерках, в пляске длинных, корчащихся теней... Сначала ничего. Только колышущиеся на слабом ветру жесткие, колючие кусты да безмолвные камни. Потом – да, движение. Тень. Не от камня. Она дергалась за большим темным валуном, неестественно, судорожно. Донеслось слабое, прерывистое повизгивание, похожее на плач брошенного щенка или... на приманку.       — Осторожно... — предупредил Георг. — Чувствую... скверну. Металл... искаженный.       Сердце Эдварда сжалось от жалости, но разум насторожился до предела. Он начал медленно, бесшумно спускаться, выбирая каждый камень, держа меч наготове. Каждым нервом он чувствовал настороженность Георга, передаваемую через браслет – смутное, но отчетливое чувство надвигающейся беды, как холодок по спине. Это было странное, новое чувство – словно у него появилось шестое, смутное осязание опасности.       За валуном, в мелкой, темной расщелине, билось существо. Оно напоминало огромную, исхудавшую до скелета крысу, шкура висела на костях жалкими лоскутами. Но кожа ее была покрыта струпьями, сочащимися язвами и гнойниками, сквозь которые проступали не черные жилки, а тускло мерцающие провода и крошечные шестеренки, словно под кожей копошился механизм. Из пасти капала черная, вонючая маслянистая жидкость. Один глаз был нормальным, крысиным, маленьким и полным невыносимой паники, муки и немого вопроса. Второй – стеклянным шаром, заполненным мутной, пульсирующей зеленой жидкостью, с металлическим зрачком-объективом в центре. И в этом глазу не было ничего живого, только холодная, всепоглощающая ненависть и пустота, смотрящая сквозь Эдварда, в самое ядро его существа. Существо повернуло этот мертвый механический глаз на него и зашипело, обнажая ряды тонких, искусственных игольчатых зубов из полированной стали.       — Сканеры! — мысль Георга была ледяной, пропитанной отвращением и ужасом. — Его шпионы! Глаз... передает образ! Он видит нас! Убей! Быстро! Пока не вызвал основное тело!       Эдвард не колебался. Жалость умерла под взглядом Механического Ока. Меч опустился быстрым, точным ударом, рассекая тонкую шею. Удар был почти милосердным. Существо взвизгнуло – коротко, пронзительно, с металлическим дребезжанием – и затихло. Но Механический Глаз не потух. Он смотрел на Эдварда еще несколько вечных секунд, ненавидящий и всевидящий, потом зеленый свет померк, объектив затуманился. Провода и шестеренки под кожей резко потемнели, задымились и рассыпались в черную, маслянистую пыль, уносимую внезапно налетевшим порывом ветра. От твари остался лишь запах гари и сгоревшего масла.       Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой, настороженной, наполненной едва слышным гулом, идущим из глубин земли.       — Он знает, — прошептал Георг мысленно, его "голос" дрожал от напряжения. — Чувствует нас через связь браслетов. Этот... гонец был лишь инструментом. Железный Паук видит через него. Слышит. Мы... как маяк в кромешной ночи для Него. Самый яркий. Браслеты... наш свет зовет Его.       — Значит, мы светим для Него? — спросил Эдвард вслух, с отвращением вытирая клинок о шершавый камень, стараясь стереть маслянистую скверну.       — Браслеты... да, — в голосе Георга слышалась горечь и гнетущее бессилие. — Как костер на вершине горы для всей округи. Приманка для Паука. Но гасить их нельзя, Эд. Нельзя. — Он сделал паузу. — Это единственное, что держит меня здесь. И единственное, что может помочь нам против Него. Наша сила... и наша смертельная слабость.       Внезапно Эдвард почувствовал резкую слабость, как будто из него вытянули стержень. Волна тошноты подкатила к горлу. Колени подогнулись, он прислонился к скале, чтобы не рухнуть, мир поплыл перед глазами. Браслет на запястье на мгновение стал ледяным, алмазные прожилки тускло мигнули, как угасающая уголька. Гул из-под земли стал чуть громче.       — Эд? Что... А, черт. Опять я. — Георг звучал искренне виновато. — Когда я... сильно концентрируюсь или... волнуюсь, я, кажется, тяну силу из тебя. Из нашей связи. Как будто батарейку садящуюся. Прости... стараюсь контролировать...       Эдвард глубоко вдохнул ледяной воздух, заставляя мышцы напрячься, заставляя себя выпрямиться. Цена. Все имело свою цену. "Ты убьешь её сам. Как и его." – вспомнились зловещие слова иллюзии в Лесу Теней, жгучие и точные. Он сжал кулак до хруста в костяшках. Нет. Не позволю. Ни ей, ни Ему.       — Вон там, — Георг снова заговорил, уже тише, еле слышно, словно говоря из глубины колодца, стараясь не "тянуть". — Видишь? Чуть левее пика, что как клык торчит. Почти не заметный дымок. За тем гребнем.       Эдвард пригляделся, щуря усталые глаза. Да, тонкая, едва различимая струйка серого дыма поднималась из-за скального выступа в паре сотен шагов. Не костер – слишком тонкая и ровная струйка. Скорее, печная труба. Признак жизни. Признак возможного укрытия в этой каменной пустыне. Последний шанс перед лицом Железного Паука.       — Хижина, — продолжил Георг, его мысль была обрывистой. — Старик Торбин. Кузнец... был. Отшельник. Не наш... из Братства. Колючий. Но честный. Мастер... настоящий. Если жив... может дать ночлег. Новости... о Нем. Он знает Паука. Дед говорил...       — Или предаст Вульфрику за горсть золота и обещание покоя от Его щупальцев, — мрачно заметил Эдвард, но ноги уже несли его к дымку. Выбора не было. Длинные тени сливались в сплошную темень. Ночь смыкалась, как холодные тиски. Силы таяли. Гул под ногами становился ощутимее. Нужен был огонь, крыша над головой и хоть минута, чтобы собраться с мыслями перед встречей с Ним.       Хижина предстала перед ним – грубая, слепленная из неотесанных камней, прилепившаяся к скале как раковина к утесу. Дверь из толстых, почерневших дубовых плах выглядела неприступно, словно ворота в крошечную крепость. Рядом – полуразрушенный навес с явно давно потухшим горном и наковальней, покрытой вековым слоем пыли, птичьего помета и сухих листьев, вмерзших в грязь. Кузнечное ремесло здесь замерло много лет назад. Запах железа и угля давно выветрился, сменившись запахом камня, запустения и... старого масла.       Эдвард постучал рукоятью ножа по твердой древесине. Звук был глухим, быстро поглощенным гулкой тишиной ущелья и настойчивым гулом из-под земли. Долгая пауза тянулась, наполненная лишь свистом ветра в скалах. Потом – скрежет тяжелого засова изнутри, и дверь приоткрылась на цепь, скрипнув, как кости старика. В узкую щель глянул один глаз – мутный, выцветший до бледно-голубого, но невероятно острый, изучающий, как у хищной птицы.       — Кто трется у порога в час, когда Он просыпается? — голос был хриплым, как скрип не смазанных шестерен.       — Странник, — ответил Эдвард, стараясь сделать голос ровным, нейтральным. — Ищу ночлега. Холодно, и ночь не сулит добра. Чувствую... гул.       — Он всех чувствует, — проворчал старик, но цепь с грохотом упала внутрь. — Заходи. Быстро. Долго не держу. И смотри под ноги, не разбей мои склянки. Я не музейный экспонат для глазения. Он близко.       Внутри пахло дымом очага, сушеными горькими травами (полынью, чабрецом), глубокой старостью, вековой пылью и все тем же маслом. Единственная комната была низкой, с закопченными балками потолка. Очаг с тлеющими углями давал больше зловещих теней, чем тепла. Полки, заваленные немытыми мисками, склянками с мутными жидкостями странных цветов. И книги. Повсюду книги и свитки – на грубом столе горами, на полу стопками, подвешенные к потолочным балкам на веревках, как диковинные плоды. Старик Торбин был сгорблен, будто невидимая ноша веков придавила его к земле. Лицо изрезано глубокими морщинами, как руслами высохших рек. Руки – узловатые, с обожженными и покрытыми старыми, белесыми шрамами пальцами кузнеца, но теперь они больше походили на когти затворника, привыкшего листать хрупкие страницы, а не бить молотом по раскаленному металлу. Его острый взгляд скользнул по Эдварду, оценивающе задержался на потертом молоте за поясом, на прочной, но изношенной сумке, на... браслете. Глаза сузились до щелочек.       — Дэвенпорт, — выдохнул он, не спрашивая, с каменной уверенностью. — Сын сына Аграферова. Лицо – вылитый дед, когда тот был молод и горяч. И ноша... — Его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым, как игла. — Тяжелая ноша несется. С мертвым грузом на руке. Связью, что режет душу и зовет Железного Паука. Ты сумасшедший, мальчик.       Эдвард напрягся, рука непроизвольно сжала рукоять меча под плащом. Георг в его голове замер, излучая волну предельной, звериной настороженности. Осторожно, Эд. Он знает. Знает о Нем.       — Что вы знаете о Нем, старик? — спросил Эдвард, не отводя взгляда, стараясь звучать твердо, как сталь. — О Железном Пауке?       Торбин хрипло рассмеялся, звук был похож на треск сухих веток. Он плюхнулся на табурет у очага, костлявыми руками поправляя лохмотья на коленях.       — Знаю, что Кайрос теперь дрожит от его шагов по старым туннелям. Знаю, что кузнецов ловят не только люди Вульфрика, но и его сканеры – вон те крысиные мерзости. Знаю, что Верховный Инквизитор, пес его заешь, нашел способ водить его на поводке, как цепного пса. Кормит душами да страхом. Ищет что-то... или кого-то для него. С особым, лихорадочным рвением последние пару дней. — Он ткнул костлявым, дрожащим пальцем в сторону браслета. — И знаю, что эта безделушка на твоей руке звенит на частоте, от которой у меня в костях ломота стоит, как перед грозой. Он эту частоту чует за мили. Ты принес его прямо на мой порог, мальчик. Гром и молнии? Нет. Скрежет шестерен и запах горячего масла!       — Я ищу Сизар, — сказал Эдвард просто, глядя в потухшие глаза старика. — Чтобы остановить Вульфрика. И Его.       — Сизар? — Торбин фыркнул, плюнув в угол на пол. — Чтобы остановить Паука? Ха! Он – творение первых кузнецов! Стража Подгорных Чертогов! Машина войны, что защищала Долину Туманов! Пока Вульфрик не нашел его спящим в пепле веков и не вживил в его сердцевину осколок Тени! Теперь он служит новому хозяину! Он – ловушка в Долине! Его логово – вокруг алтаря Сизара! Ты идешь прямо в Его пасть, Дэвенпорт! С обедом на запястье!       Эдвард почувствовал, как браслет сжался на запястье, алмазные прожилки на миг вспыхнули тусклым синим светом. Георг послал волну тревоги, признания и... чего-то похожего на леденящий страх. Старик говорит правду. Всю страшную правду.       — Как пройти мимо Него? — выдохнул Эдвард. — Есть слабость?       — Слабость? — Торбин засопел, с трудом поднялся с табурета, его кости затрещали, как сухие сучья. — Он – гора кованого адамантия и древних шестерен! Его лапы – копья, способные пробить скалу! Его пасть – кузнечный горн, плюющийся расплавленной сталью! Слабость? Только Его сердцевина – тот осколок Тени, что Вульфрик вживил. Но добраться до нее... — Старик покачал головой. — Дорога туда лежит через Глотку Горгана. Но он уже знает. Чует браслет. Его сканеры уже снуют по склонам. Он придет.       Торбин заковылял к заваленной свитками и фолиантами полке. С трудом, кряхтя, вытащил из-под груды пыльных пергаментов потрепанный кожаный тубус, покрытый жирными пятнами.       — Держи. Карта гор. Старая. Глотка Горгана вот здесь. Начало тропы к Долине – здесь. Больше я не знаю. И знать не хочу. — Он сунул тубус Эдварду почти силой. — А теперь вали! Пока он не приполз по склону! Твой спутник... — он кивнул в воздух, — его присутствие – колокольчик для Паука! Иди!       Эдвард не стал спорить. Он кивнул, коротко, деловито, и сунул тубус в сумку, рядом с холодным, безмолвным осколком сапфира. В этот самый момент осколок дрогнул. Слабый, едва уловимый синий всполох, как последний вздох. И тут же браслет на руке взвыл – не звуком, а леденящей вибрацией, пронзившей кость до мозга, заполнившей все существо нечеловеческим, первобытным сигналом ТРЕВОГИ. Одновременно снаружи донесся оглушительный, металлический СКРЕЖЕТ, как будто гигантские шестерни начали двигаться где-то под землей совсем близко.         — ВЫХОДИ! СЕЙЧАС ЖЕ! ОН ЗДЕСЬ!— мысленный рев Георга ударил по сознанию Эдварда, как молот.       Он рванулся к двери. Торбин отпрянул к очагу, схватив тяжелую кочергу, его лицо исказил первобытный ужас:         — Беги, дурак! Беги!       Эдвард выскочил в ледяную, черную как смоль ночь. И замер, сердце замерло. Он был здесь. На уступе перед хижиной, перекрывая путь к тропе вниз, возвышался Железный Паук.       Это была не тварь, а кошмар из металла и древней механики. Корпус, размером с небольшую хижину, был склепан из темных, покрытых шрамами и ржавчиной плит, напоминавших броню первобытных боевых машин. Восемь лап-опор, каждая толщиной в ствол дерева, заканчивались острыми, как копья, наконечниками из черного металла, глубоко впившимися в камень. Голова – массивный, клиновидный шлем с щелями вместо глаз, из которых лился тусклый, зловещий зеленый свет. Из открытой «пасти» – огромной кузнечной топки в центре корпуса – валил черный дым и вырывались языки расплавленного металла, капли которого шипели, прожигая камень. Но самое жуткое – движение. Не плавное, как у живого существа, а резкое, рывковое, сопровождаемое грохотом скрытых механизмов, лязгом цепей и пронзительным визгом не смазанных шестерен. От него исходил не холод Пустоты, а адское пекло и запах раскаленного металла, гари и перегоревшего масла. И всепроникающий, давящий ГУЛ – песня древней, пробужденной машины смерти.       — Железный Паук... — мысль Георга была полна ужаса и... странного узнавания. — Страж Чертогов... извращенный Тенью... Берегись горна!       Первый удар пришелся неожиданно. Не лапой, а струей расплавленной стали из пасти-топки! Эдвард едва успел отпрыгнуть в сторону, чувствуя невыносимый жар в сантиметре от лица. Расплав врезался в скалу за его спиной, взорвавшись фонтаном искр и расплавленного камня. Одновременно одна из чудовищных лап, движимая невидимыми могучими механизмами, обрушилась на то место, где он только что стоял, расколов камень, как стекло.       — Огонь не берет Его! Ищи слабину! Стыки! Шеи лап! — кричал Георг. Эдвард метнулся вперед, под брюхо чудовища, где жар был нестерпим, но где лапы не могли достать легко. Меч взревел, вонзаясь в сустав задней лапы, в щель между массивными плитами. Искры взметнулись фонтанчиком. Металл звенел, но не поддавался. Из щели брызнула струя горячего масла. Паук взревел – звук напоминал сирену разбитого паровоза, смешанную со скрежетом металла. Он не почувствовал боли, но повреждение было.       — СУСТАВЫ! — мысль Георга была острой. Эдвард рванул меч на себя, едва избежав удара другой лапы, прошедшей в сантиметре. Он откатился, чувствуя, как плащ начинает тлеть от жара.       В этот момент Железный Паук повернул свою клиновидную голову. Зеленые щели-глаза на миг погасли, потом вспыхнули ярче. Из нагрудной пластины, чуть ниже пасти-горна, выдвинулась небольшая линза из темного хрусталя. Она сфокусировала тусклый зеленый луч, который не светил, а гасил. Луч ударил в браслет на руке Эдварда.       Боль была невыносимой. Не физической, а глубинной. Как будто вырывали кусок души. Как будто рвали связь. Эдвард закричал. Браслет на миг погас, алмазные прожилки помутнели. Георг в его сознании взмолился – немой крик агонии и ужаса.       — НЕТ! — заревел Эдвард, ярость пересилив боль. Он швырнул в линзу горсть пепла – последние угли Аграфера, смешанные с пеплом костяного дракона.       Пепел взорвался ослепительными синими молниями прямо перед линзой. Хрусталь треснул с оглушительным хлопком. Зеленый луч погас. Железный Паук взревел, теперь от ярости и помехи. Его движения стали резче, хаотичнее.       — СЕЙЧАС! В УЩЕЛЬЕ! — мысль Георга была слабой, прерывистой, но ясной. — БЕГИ!       Эдвард не раздумывал. Он рванул вниз по тропе, к узкой, черной щели Глотки Горгана, едва видной в свете пламени из пасти Паука и вспышках от ударов его лап по камням. За спиной раздался яростный металлический рев, грохот камней и хриплый крик Торбина из хижины:             — Беги, Дэвенпорт! Он не отступит! Он ждет тебя в Долине! Ждет!       Эдвард нырнул в узкую, темную щель ущелья. Камни, холодные, влажные и шершавые, сомкнулись над головой, как челюсти, отрезая свет и часть невыносимого жара. Скрежет и гул Железного Паука еще какое-то время доносились снаружи, но постепенно стихли, сменившись гулкой тишиной скального коридора. Он бежал, спотыкаясь о невидимые камни, царапая руки и лицо о выступы, держась одной рукой за скользкую скалу, другой сжимая меч. В ушах звенело от крика старика, рева механизма и собственного крика боли. В груди горело от усилия и адского жара, едва не опалившего его. На запястье браслет был ледяным и мертво-тяжелым, как могильная плита, безмолвным и пустым. Связь оборвана.       — Георг? — позвал он мысленно, отчаянно, в пустоту. — Георг! Отзовись!       Ответа не было. Только глухая, пугающая, всепоглощающая тишина в том месте сознания, где раньше было знакомое присутствие. Пустота. И только слабое, тревожное мерцание осколка сапфира Аэлис в сумке, будто откликаясь на пустоту в браслете и на далекий, зловещий скрежет, донесшийся снаружи, где Железный Паук, вероятно, занял позицию, ожидая у входа в ущелье.       Они были в ловушке тесного, темного, враждебного ущелья. Георг молчал. Впереди был мрак Глотки Горгана и путь к Долине Туманов – месту силы, логову Железного Паука и последней призрачной надежде. А позади, как дыхание самой Кузницы Ада, их ждал Он – древний страж, обращенный в орудие уничтожения.       Первая битва была проиграна. Они лишь вырвались ценой невероятных усилий, боли и потери связи. Настоящая война, самая страшная, ждала их впереди, в Долине, где алмаз Сизар сиял рядом с изуродованным сердцем Железного Паука.