медлячок чтобы ты заплакал

Школа в начале марта всегда казалась особенно пустой — будто затаившей дыхание перед последним рывком. Стены ещё пахли зимней краской и мокрыми перчатками, но в воздухе уже чувствовалось что-то большее: напряжённое ожидание лета, выпускных, признаний. Будто всё вокруг медленно подводило черту, и оставалось только решиться — шагнуть или отступить. Су Бон всегда был из тех, кто предпочитает отступать. Он не был робким. Просто слишком хорошо знал, чем заканчиваются шаги навстречу. Поэтому он сидел за последней партой, облокотившись щекой на свой же кулак, и разглядывал надпись на спине худи новенького. “Нам Гю”, — произнесла тогда учительница, и имя, будто выстрел, эхом разнеслось в голове Су Бона. Странное, мягкое, как вода. И совсем не подходило тому, кто вошёл в класс. Парень с аккуратно уложенными волосами, в безупречно выглаженной школьной форме, будто бы вышедший со страниц рекламного буклета — глупо было надеяться, что он заметит кого-то вроде Су Бона. Того, кто вечно опаздывал, приносил на уроки гитару вместо учебников и писал на обратной стороне тетрадей тексты песен, которые никто не слушал. Но он всё же заметил. — У тебя есть зажигалка? — спросил Нам Гю после урока, когда в классе остались только они двое. — А ты куришь? — Нет, — Нам Гю пожал плечами. — Просто показалось, что ты тот, у кого может быть. Ты вроде как… из тех. Из тех. Су Бон засмеялся. Не потому что было смешно, а потому что хотелось, чтобы Нам Гю ещё раз заговорил с ним. Услышать это вкрадчивое “ты вроде как из тех” ещё и ещё. Зацепиться за любой предлог, остаться в его поле зрения хоть на минуту дольше. И так началось. Сначала взгляды. Потом случайные пересечения в коридорах. Затем — будто бы неумышленно — совместные дежурства, обеды, пара репетиций для музыкального кружка, куда Су Бон затащил Нам Гю. — Ты умеешь играть на чём-нибудь? — На нервах, — усмехнулся тот. — Отлично, будешь бас-гитарой, — сказал Су Бон, и впервые услышал, как Нам Гю по-настоящему смеётся. Прошло полгода. И всё это время внутри Су Бона что-то горело. Днём — пожар, ночью — бессонница. Он ловил себя на том, что больше не пишет песни о мире, несправедливости и собственных демонах. Теперь в каждом тексте было “он”. Его тень. Его руки. Его взгляд. Он не знал, влюблён ли в Нам Гю. Он просто знал, что не может без него. А потом середина весны. И однажды, ранним апрельским утром, он решился. У цветочного ларька у станции он долго выбирал, перебирая букеты, словно взвешивая каждый лепесток. Не знал, что именно любит Нам Гю, но выбрал белые тюльпаны — простые. Как его смех. Он стоял под подъездом с цветами, в лёгкой дрожи. Смотрел в экран телефона. Прогонял в голове фразы. “Привет. Это тебе. Просто…” — нет, слишком тупо. “Знаешь, я давно хотел…” — ещё хуже. Но он всё же дождался. Нам Гю вышел. И не один. С ним шёл другой парень — из параллельного класса. Слишком уверенный, слишком красивый. Он держал Нам Гю за локоть, что-то говорил, а тот смеялся, уткнувшись в плечо. Удар. Цветы остались на асфальте. Су Бон не пошёл за ними. Он развернулся и ушёл, не оглянувшись. Всю неделю он не приходил в школу. Его видели в скейт-парке, потом — у реки. Говорили, что он снова играет на своей гитаре, поёт странные песни. Поговаривают, будто он похудел. Будто в классе стало слишком тихо. А потом наступил выпускной. Пыльный актовый зал. Разноцветные огоньки гирлянд, дёрганая музыка из колонок, шуршание платьев. Су Бон всё-таки пришёл. С гитарой. На сцену он поднялся, будто во сне. Пальцы дрожали. Сердце било так сильно, что он боялся упасть. Но он знал — должен сыграть. — Это для одного человека, — сказал он в микрофон. — И пусть звучит банально. Но это всё, что у меня есть. И он запел. Он пел так, будто выговаривался. Каждой строчкой вырывал себя из себя. В глазах зала расплывались лица. Но он искал только одно. И увидел его. Нам Гю стоял у дальней стены, прислонившись к колонне. В простом, но идеально сидящем тёмно-синем костюме. Слишком взрослый. Слишком красивый. Его глаза были мокрыми. Он не улыбался. Но и не уходил. Когда песня закончилась, зал замер. А потом — аплодисменты. Кто-то кричал «браво». Кто-то смеялся. Но Су Бон никого не слышал. Он спустился со сцены и направился к выходу. Не мог остаться. Не мог видеть, как тот подойдёт к кому-то другому. — Су Бон! — раздался голос. — Стой. Он остановился. Нам Гю догнал его у сцены. Пальцы дрожали. Губы сжаты в тонкую линию. — Это ты для меня играл? — спросил он — А разве это было не очевидно? Молчание. — Ты придурок, — выдохнул Нам Гю. — Ты с ним. Я видел. — Это мой брат, идиот. Су Бон замер. — Я… — начал он, но слова застряли. И тогда Нам Гю шагнул ближе. — Если ты ещё раз исчезнешь на неделю, я сам тебя выловлю из-под земли. — Ты плакал? — тихо спросил Су Бон. — Твоя цель достигнута, — усмехнулся Нам Гю. Он стояли в полутёмном углу актового зала. Музыка сменилась на медляк. Кто-то закружился в танце, кто-то пошёл за соком. Весь мир стал фоном. Су Бон смотрел на него. На эти ресницы, мокрые от слёз. На дрожащие губы. На тот самый взгляд, который не отпускал полгода. Он не мог не сделать этого. Он наклонился и поцеловал его. Неуверенно, неловко, будто бы впервые. Нам Гю вздрогнул, но не отстранился. Только крепче сжал ладонь Су Бона.