Parfum «Faiblesse à la vanille»

— Серьёзно? Опять?! — возмущённо воскликнул Кавех, держа почти пустой флакон своих духов. Он стоял перед туалетным столиком с зеркалом и недоумённо хлопал ресницами. Ну не мог же он — уже в который раз — так быстро истратить парфюм? Этот флакон он приобрёл буквально месяц или полтора назад! Конечно, он пользовался духами каждый раз, выходя из дома, а это означало — часто, но всё же как-то подозрительно быстро они закончились. Чёрт. Они иссякли прямо перед самым выходом. Он и так уже катастрофически опаздывал на встречу с Тигнари… Ну... Что теперь поделаешь? «Надо не забыть заказать новую партию», — отметил про себя Кавех. Его прошлый дотошный клиент находился на другом конце Сумеру, и ради разрешения всех проблем пришлось ехать к нему лично. Работа над зданием затянулась, и вернулся Кавех лишь совсем недавно. Со всеми этими делами он напрочь забыл о том, что духи заканчивались. Он потряс стеклянный бутылёк и нажал на распылитель ещё раз, надеясь на последний спасительный брызг ароматной чудо-жидкости. Безуспешно. Кавех раздражённо вздохнул и смиренно поставил флакон на столик, решив, что сейчас это неважно. Ведь если он снова опоздает, Тигнари его точно убьёт, и тогда через пару дней он будет пахнуть трупной гнилью — никакой парфюм уже не поможет. * Кавеху нравился аромат ванили, карамели и миндаля, поэтому он сделал его своей «фирменной» эссенцией — своим собственным запахом. В конце концов, Кавех — самозанятый, а значит, важно развивать личный бренд. Потому-то и имело значение иметь уникальное изделие, изготовленное по индивидуальному заказу, верно? (По крайней мере, так он оправдывал эту трату моры перед самим собой.) Проблема была в том, что этот парфюм изготавливался эксклюзивно в самом Фонтейне. А это означало, что на его производство и доставку уходила уйма времени. А значит — долгое ожидание. А значит — долгие дни без своего запаха. Не критично, конечно, но настроение портит. А Кавеху нельзя быть в плохом настроении, ведь, в конце концов, он — творец. Как вообще возможно создавать искусство, будучи не в духе? Это невероятно абсурдно и немыслимо. Но ещё — и это особенно трудно было признать — в плохом настроении Кавех становился немного... капельку... чуточку капризным и ворчливым. Совсем немного. Но этой малости хватало, чтобы начать препираться со своим раздражающим соседом–бытовым инвалидом. Ну ладно, называть его так — небольшое преувеличение, но всё же… Аль-Хайтам в последнее время и без того был не подарок. Постоянно пилил Кавеху мозг так, что только щепки и летели. (Да, Кавех забывал есть, забывал спать, забывал ключи в дверях, запирался в своей комнате, работая над эскизами, задерживался допоздна в студии и возвращался домой глубокой ночью. Ну и что? Это не должно было касаться аль-Хайтама. К чему всё это занудство и нотации? Явно лишние.) А если у Кавеха плохое настроение, он начнёт спорить с Хайтамом. И ему этого совсем не хотелось — на конфликты не оставалось ни сил, ни терпения, всё уходило на работу. Так что надо было срочно заказать ещё пару флаконов духов, а пока — воспользоваться туалетной водой Хайтама с ароматом кофе и сандала. Слишком тяжёлый и горький запах на вкус Кавеха… ну да ладно. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. В конце концов, не ходить же ему с запахом дурацкого мятного шампуня? Аль-Хайтам же не против, правда? Ну, спрашивать Кавех всё равно не стал. * Два коротких стука в дверь. Секундная пауза. Ещё один стук. Так странно стучаться умел лишь один человек на этом свете. Но то, что он вообще постучался, прежде чем войти, уже было чудом. Научился. — Да, Хайтам? — откликнулся Кавех, не отрываясь от чертежей. Он услышал скрип двери и боковым зрением уловил приближающуюся фигуру. — Уже почти полночь, а ты всё ещё за столом, — заметил аль-Хайтам. — Не слишком ли ты засиделся? У тебя разовьётся не только сколиоз, но и хронический недосып. С каких пор роль сварливой жёнушки перешла к Хайтаму? Вообще-то это Кавех тот, кто обычно напоминает ему оторваться от книг и лечь спать (ну или хотя бы помыть за собой посуду. Хотя, если честно, чаще это была посуда.) Такая смена ролей Кавеху не нравилась. — Вот именно, почти полночь. Чего тебе нужно? — Кое-кто занял у меня книгу. Я пришёл вернуть её. «А, точно». — А, точно, — вслух повторил Кавех. — Она вроде бы на столике с зеркалом. Аль-Хайтам подошёл и, судя по звукам, взял книгу. — Кавех, — позвал он. — М? — рассеянно отозвался тот, добавляя к зданию ещё одну колонну. Или она здесь лишняя?.. Если эта стена несущая, то... — Тут твой флакон уже пустой. Я его выброшу? Кавех оторвался от чертежей и обернулся. — А... Да. Можешь выбросить, — растерянно ответил он. Было странно, что Хайтам вообще это заметил. Он обычно никогда не обращал внимания на обстановку в жилище. Кавех однажды буквально продал их старый чёрный кожаный диван и заменил на совершенно другой — бордовый и бархатный. А аль-Хайтам вернулся домой и как ни в чём не бывало плюхнулся на новый диван, совершенно не замечая разницы. На наводящее «Ну-у-у? Ты ничего нового не замечаешь?» лишь коротко взглянул на Кавеха и недоумевающе сказал: «Ты постригся?» Так что да — замечать что-либо не в духе Хайтама. Да и совсем уж неукоснительным чистюлей Хайтам никогда не был. Сколько же пыли порой скапливалось на его книжных полках… Брр. * — Спина болит? — спросил аль-Хайтам, когда Кавех, потирая плечо, с измученным стоном рухнул на диван рядом с ним. В воздухе повисло невысказанное «я же говорил», пока Кавех устало вздыхал и мямлил жалобы на рабочее кресло. Шея ныла, позвонки будто сдвинулись, а плечи ощущались так, словно он тащил на них весь мир. Неожиданно он почувствовал руку Хайтама у себя на шее — и немного расслабился, когда тот начал аккуратно массировать напряжённые мышцы. Было приятно. А кому не приятен бесплатный массаж? Вскоре тело Кавеха, ощущающее тепло Хайтама, обмякло. Он с некоторым наслаждением промурлыкал что-то неразборчивое, прикрывая глаза. Аль-Хайтам глубоко вздохнул. Тот тяжёлый вздох, после которого обычно следовала лекция о вреде переработок и том, как наивен Кавех, полагая, что его «уже не юное здоровье» выдержит такой ритм. Но вместо этого он неожиданно спросил: — Ты… пил кофе? — и, остановив руки, добавил уже более назидательно: — На ночь глядя? Значит, снова собираешься работать. — Что? — Кавех открыл глаза, уставившись в почти равнодушное (если не считать раздражения во взгляде) лицо Хайтама. — Нет, не пил. Проект уже закрыт, и я как раз собирался отдохнуть. Почему ты так решил? — От тебя воняет кофе так, будто ты в нём купался, — сухо заметил Хайтам. Вот ну умеет же этот мужчина делать комплименты… «Воняет» от него кофе, видите ли. Будто говорит про мусор, а не про красивого человека с приятным парфюмом. Паршивец. Эй, между прочим, духи, которые носил Кавех, принадлежали как раз-таки этому самому паршивцу! Вот пусть так и знает об этом. — Между прочим, это твой запах, — обличительно заявил Кавех. И тут же, смутившись от такого странного высказывания, добавил: — В смысле… У меня закончился парфюм, вот я и воспользовался твоими. Так что ты только что оскорбил собственный вкус, не мой! Аль-Хайтам самодовольно усмехнулся, как он всегда это делает: — Я не критиковал запах. Я только дал понять, что он чрезмерно интенсивный. А это, между прочим, туалетная вода — она априори слабая по концентрации. Ты, как всегда, наверняка вылил на себя полфлакона. Вот почему твои духи и заканчиваются так быстро, Кави. Надо бы поэкономнее с ними обращаться, не находишь? Пунцовое смущение сменилось багряной яростью. Может, ему доплачивают за способность выводить Кавеха из себя? По-другому это не объяснить. Ответить-то и было нечего… Но оставлять последнее слово за Хайтамом — не в стиле Кавеха. — Не твоё дело, — буркнул он, отвернувшись и скрестив руки на груди. Немного по-детски вышло, но неважно. Хайтам вздохнул: «Очень зрелое поведение, Кави». В голосе слышалась тень улыбки. Он подсел ближе, пустил руки в светлые волосы Кавеха, аккуратно распутывая небрежную косу и деликатно снимая красные заколки. Колючие слова — и до безумия нежные касания. Что это за человек, полный контрастов?.. * Кавех зашёл в комнату, неся в руках целую охапку уборочных принадлежностей. Домашний кабинет аль-Хайтама нельзя было назвать ни хаотичным, ни грязным — но и опрятным он не был. Рабочий стол содержался в порядке, а вот книжные полки, ковёр и окна покрылись месячной, если не полугодичной пылью. Аль-Хайтам так-то напрямую не просил навести здесь порядок, но… Во-первых, протирать книжные полки настолько редко — просто варварство. И это у человека, называющего себя книголюбом? Во-вторых, Кавех всё равно убирался по всему дому — почему бы не захватить и кабинет? Ну и в-третьих… Он не отказался бы потом покозырять тем, что является настоящей бытовой жертвой. Всё-таки он недавно потратился на новые духи, и, возможно, придётся немного потянуть с оплатой аренды в этом месяце. По привычке начав с протирания пыли, Кавех первым делом подошёл к деревянному лакированному столу, убрал с него бумаги, канцелярию и книги. Взгляд невольно зацепился за одну — с до боли знакомым названием. Это была работа философа, которого аль-Хайтам недавно упоминал в одной из их с Кавехом бесконечных дискуссий. Кавех фыркнул и закатил глаза. Ну конечно. И всё же, заглянуть в эту книженцию не помешает — вдруг получится найти очередное противоречие в его теориях. Он открыл книгу на титульной странице, чтобы прочитать оглавление, — но тут его отвлекло нечто странное. Запах. От страниц пахло… сладко? Ванилью? Очень знакомой ванилью. Он поднял книгу ближе к лицу, принюхиваясь. Это… был его парфюм? От более вертикального положения что-то тонкое выпало из книги, приземлившись на пол с лёгким шелестом. Наклонившись, Кавех поднял узкую карточку — книжную закладку. На ней, знакомым лаконичным шрифтом, была написана всего одна надпись: «Кави». От закладки резко ударил в нос знакомый аромат — густой ванильно-карамельный с ореховым оттенком. Его духи. Что за… чёрт?! * Прошерстив ещё пару десятков книг аль-Хайтама, Кавех обнаружил… повторения. Форзацы с тем же сладким запахом. Закладки с ласкательным «Кави». Всё — с тем же фирменным ароматом. Прошло уже несколько дней, а вопрос «что за чёрт?!» так и не покинул его голову. Просто поселился там и, кажется, не собирался платить аренду. (Как иронично.) В тот самый день, обнаружив это всё, Кавех так и не закончил уборку. Сделав пару растерянных шагов назад, он сполз по стене на пол — с благоухающей книгой в руках, с колотящимся сердцем и ворохом беспорядочных мыслей в голове. На всё это должно было быть хоть какое-то объяснение… верно? Голые факты: книги аль-Хайтама пахнут как парфюм Кавеха. Внутри — закладки с его именем. А ещё — духи закончились гораздо быстрее, чем должны были. Если всё это сложить… выходит, что аль-Хайтам втихаря пользовался его духами, чтобы распылять их на свои книги. И — делал к ним закладки, специально ароматизированные и подписанные. Вот только... Зачем? От этого осознания уши Кавеха вспыхнули, а сердце забилось быстрее. «Возьми себя в руки!» — упрекнул он себя. Но всё же… Зачем? Ради аромата? Маловероятно. Аль-Хайтам однажды уже высказывал своё ценное мнение по поводу его духов. По его словам, аромат был «слишком приторным, непритязательным и надоедающим». Хотя… Кавех до сих пор не уверен, говорил ли он о парфюме или о нём самом. Если аромат ему просто нравился — почему бы не купить такой же? Или, на худой конец, не попросить у Кавеха? И при чём тут эти закладки с именем? Нет. Дело явно не в самих духах. Тогда в чём? …Неужели аль-Хайтам…? Да нет. Это же аль-Хайтам! Но что, если всё-таки… да? * Кавех ужасно устал обдумывать всю эту ситуацию на протяжении недели. Интерпретировать действия такого сложного человека, как аль-Хайтам, — всё равно что головой об асфальт биться: больно, бессмысленно и единственный итог — хроническая мигрень. Поэтому Кавех решил действовать, пока не навыдумывал себе очередных маловероятных сценариев и не повыдёргивал все волосы от нервов. Надо было поговорить с Хайтамом. Конфронтировать. Иначе он просто сойдёт с ума. Легко сказать… Гораздо труднее — решиться и сделать это. Гораздо труднее, чем Кавех себе представлял. * — Эм… Хайтам? Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, нервно теребя закладку у себя за спиной. Аль-Хайтам поднял взгляд от книги и внимательно на него посмотрел. — О чём? — спросил он, когда пауза затянулась. — Ну, я… Чёрт, даже не знаю, с чего начать. Впрочем, неважно. Просто… вот, — Кавех достал и показал ту самую закладку. Лицо аль-Хайтама, всегда спокойное и каменное, на мгновение отразило удивление. — Я нашёл это в одной из твоих книг и… Аль-Хайтам тяжело вздохнул: — Я же просил тебя не заходить туда без надобности, Кавех. — Я и не заходил без надобности! — возразил тот, скрестив руки на груди. — Я убирался! — А я не просил тебя об этом, — Хайтам поднялся с дивана и подошёл ближе. Ну вот, началось… — И что? Без меня у тебя бы там всё плесенью покрылось! Ты вообще видел, сколько у тебя пыли в разделе литературной критики? Да там… — Кавех осёкся. Он не намеревался превращать всё это в очередную ссору. — Нет, стой. Мы сейчас не об этом. Речь вот об этом, — он потряс закладкой перед его лицом. — Что всё это значит, Хайтам? Аль-Хайтам смотрел на него со своим обычным нечитаемым выражением лица — тем самым, с которым невозможно разобрать ни его эмоции, ни мысли. Вот только Кавех за столько лет уж научился-таки разбирать даже малейшие изменения в его физиономии, и видел, что тот пребывал в ярости. (Это как отличить оттенок слоновой кости от белого навахо — нужно просто знать, куда смотреть.) Ну и пусть злится. Кавеха эта ситуация тоже порядком достала и начала выводить из себя. — Это не твоё дело, Кавех, — отрезал аль-Хайтам холодно. — Не моё дело? — Кавех шагнул ближе, упирая закладку в его грудь. — На этой карточке моё имя. И мой чёртов запах. Так что, прости, но это вполне себе моё дело, и я имею право знать, что это значит. После затяжного состязания в гляделки — в которых обычно безоговорочно побеждал аль-Хайтам благодаря своей упрямой невозмутимости — он всё же первым отвёл свой светло-бирюзовый взгляд и, кажется, сдался. Он тяжело вздохнул и, собравшись, ответил: — Ты хочешь знать, что это значит? Это значит, что я скучал. Кавех ждал пояснений. Но их не последовало. — Что… — нарушил он молчание. — Что ты имеешь в виду? На секунду аль-Хайтам сделал такое лицо, будто сейчас скажет что-то в духе «что сказал, то и имел в виду», — и тогда Кавех точно задохнётся от возмущения и взорвётся из-за очередного односложного ответа, из-за которых всегда чувствует себя полным идиотом. Но вместо этого аль-Хайтам повторил, на удивление мягко: — Я скучал. Тебя не было рядом, и… — он посмотрел на его руку, кулачком лежащую у того на груди всё ещё сжимающую закладку, — это лишь инструмент. Способ сохранить ощущение твоего присутствия, когда ты не рядом. Простая химия и психология: запах... любимого человека снижает уровень кортизола, вызывает чувство безопасности и радости. Вот и всё. Сухой, почти клинический тон затруднял восприятие смысла. Но когда до Кавеха дошло, что Хайтам сказал «любимого человека», он резко от удивления отдёрнул руку, отступая на шаг. Аль-Хайтам проследил за этим движением… с болью в глазах? Кавех никогда не видел на его лице такого сожаления и огорчения. Хотя, нет. Однажды видел. Но тогда он истолковал это не так, они жутко поссорились и после этого не видели друг друга ещё много лет. Инстинктивно, будто исправляя ошибку, Кавех снова потянулся вперёд и вернул руку на прежнее место. — Погоди, я… — Кави, — перебил Хайтам тем самым бархатным тоном, от которого по коже шли мурашки, — тебе не нужно с этим ничего делать, — он говорил спокойно, хотя и с видимым напряжением. — Это мои чувства. Мои проблемы. Моё дело. Почти бесстрастно. Почти — потому что в голосе всё же проскользнули ноты уязвлённости. Его последняя фраза Кавеха внезапно взбесила и он вскинулся. — Да что ты заладил! Всё твоё, твоё, твоё! Архонты, какой же ты эгоцентричный!.. А что насчёт меня? Моих чувств, Хайтам?! — он ткнул пальцем ему в грудь с такой силой, что тот чуть пошатнулся. Но скорее не от боли, а от неожиданности. — Ты не подумал сначала спросить меня, прежде чем решать, что мне «не нужно» делать? — злость понемногу угасала, уступая место осознанию: он выдал себя. Совсем. Аль-Хайтам, кажется, впервые смотрел на него… ошеломлённо. Лишь по меркам аль-Хайтама, конечно: чуть приподнятые брови, расширенные зрачки и лёгкая растерянность в глазах. Ну, Кавех... Раз начал — иди до конца. Давай же, говори. Куда делась твоя бравада? — Может, я тебя тоже люблю, — всё-таки выпалил Кавех обвиняющим тоном, после чего в воздухе повисло молчание, но не тяжёлое и напряжённое. Нет, эти секунды молчания и осмысления сказанных слов были для них обоих облегчающими. — Может, — не то спросил, не то констатировал Хайтам. — Да. Может, — упрямо кивнул Кавех, глядя ему в глаза. Уж своенравия Кавеху было не занимать; на попятную он не пойдёт. Аль-Хайтам медленно поднял руку. Осторожно, будто приближался к дикому зверьку, готовому вспорхнуть при малейшем движении, он протянул её к лицу Кавеха. Не увидев ни тени отстранённости или протеста, он позволил себе коснуться его — заправил выбившуюся во время ссоры прядь за ухо, ладонью скользнул к щеке. На губах появилась едва заметная усмешка, и он тихо, почти шепотом, иронично сказал: — Может, я этому очень рад. Кровь мгновенно прилила к лицу, и Кавех сам не мог понять, что именно стало причиной — злость, смущение, раздражение, стыд или внезапная радостная взволнованность… Всё смешалось, закружилось внутри, и от этого стало только жарче. Про Кавеха часто говорили — «без царя в голове». Так и было. Потому что если бы царь в его голове и был, то Кавех бы не сказал: — Ты этими губами только ухмыляться умеешь? Или, может, наконец сделаешь со мной что-то? …что-то такое? К удивлению Кавеха, аль-Хайтам не стал тратить время на свои беспардонные комментарии или привычные поддразнивания. Вместо этого он просто притянул его к себе и накрыл губами. В тот самый момент Кавех ощутил, как голова будто бы опустела — если в ней и обитал какой-то условный «царь», то этот поцелуй определённо заставил его испариться без следа. Мысли исчезли. Остались только чувства. Яркие, настоящие. Он подался вперёд, обняв Хайтама за шею, — для устойчивости (потому что ноги стали ватными), и просто потому что хотел. Хайтам окутывал собой — своим присутствием, своими чувствами, своими импульсами. Давление это не было гнетущим или тяжёлым — оно было тотальным, обжигающим, но в то же время странным образом мягким. Его яростная энергия никак не вязалась с лёгким, почти невесомым поглаживанием по скуле Кавеха и едва ощутимым сжатием на его талии. Человек, полный контрастов... Когда поцелуй закончился, аль-Хайтам не торопился отстраняться. Он прижал Кавеха к себе, зарываясь лицом в его шею и волосы. Сделал глубокий вдох. — Знаешь, ты мог бы просто спросить про духи. Или купить себе такие же. А не воровать у меня, — усмехнулся Кавех. — Ну? И как они называются? — «Слабость к ванили», — ответил он, не сдержав полуулыбку. В следующий миг его ухо уловило тихий, вибрирующий смех.