Два нарцисса на кровати

Я и раньше не считал себя гениальным поэтом. Мне часто говорили, что мои стихи это божий дар, а другие называли это плевками в сырую землю. Но когда появился в моей жизни Есенин, то я просто не мог быть "поэтом", мне хотелось стать "победителем" в этой войне. Ещё до революции, я выступал на званом ужине Федора Сологуба. Всё как обычно, читал стихи, мне хлопали, кричали, топали(спасибо, что не хрюкали). Но потом, хозяин попросил прочитать свои произведения поэта из деревни. Этот белокурый парнишка меня мало чем впечатлил. После выступления я ему заявил, со своей обыденной прямотой: —Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите! Есенин же отвечал с такой горячностью, что Клюеву пришлось уводить его от меня, как какая-то мамаша. Мне стало смешно с этой сцены и я ушел. Затем мы стали чаще появлятся вместе. От этого становится тошно. Вот мы на одном банкете, вот мы в одном писательском салоне, да даже у общих знакомых читаем стихи вместе. Он слушает меня, я не слушаю его. Говорю, какая он бестолочь, тот же готов бросится на меня с кулаками. Невзлюбили мы друг друга. Он считал, что я большая заноза в заднице. Я считал так же. А ещё думал, какой Есенин балалаечник. ....Иногда мне кажется, что испытываю всё же не ненависть, а соперничество. Не знаю, что там на уме у Есенина, но мне было важно разобраться со своей головой сейчас, чтобы потом, не делать финты ушами. Я начал писать. Спустя время мне звонит Есенин. Еле слышное дыхание через рот, словно он бежал до этой телефонной будки, а сзади него гонится медведь в лаптях. —Маяковский!—визжит какая-то девчонка, по имени Сергей, так ещё и до противного высоко. —Ммм..да?—хрипло отвечаю я. —Вы бездарность!—рявкнул он и повесил трубку. Я тогда минуты три слушал убывающий звук в телефоне и просто моргал. Затем потёр переносицу и тяжело вздохнул. Наверное, перенести похмелье легче, чем такие звонки. А ведь это не впервые. Мы встретились на банкете некого человека, не помню как звали, я бежал на любой шум, а если там было тихо, то со мной в молчанку не сыграть. Есенин тоже был тут. Два голубых глаза пристально смотрели на меня, как будто я что-то украл у него, например его совесть. Можно было поиграть в эти гляделки ещё, но меня позвали блистать. Прочитал им несколько новых произведений, но выскакивает ко мне белокурая макушка. —Маяковский!—громко объявляет он. —Чего тебе, деревенщина?—не унимался я. Так и хотелось кольнуть его за то, что не из города. Придавала ему это особую атмосферу личности. Вроде посмотришь и думаешь о том, какой статный и серьезный мужчина Сергей Есенин. Но стоит только заикнуться, что этот молодой человек из деревни, так сразу перед тобой встаёт милый Серёжа, который наверное плёл лапти с утра до ночи. —Ваши стихи холодны, как льдины в Арктике! Разве можно так бездарно писать?!— Есенин не унимался, даже такие эпитеты подбирал. Тьфу! И ведь знает же, что я не люблю средства выразительности в разговоре. —А мои стихи не должны греть всякого простачка! Возможно, в вашей белокурой макушке так мало ума, что вы и понять такие произведения не можете? Я швырял в него колкости насколько мне позволяла совесть. О, поверьте, я бессовестный. Сергей Есенин видимо тоже, раз тут же начал огрызаться. Но я знал, что этот деревенский не сможет противостоять моему говору, а потому начал заметно проигрывать в этой словесной войне(по крайней мере, мне так казалось) и решил, что пора применить силу. Он сжимает кулаки и ударяет меня по лицу. Я опешил. Боль пришла намного позже, ведь сейчас у меня было состояние аффекта и мои глаза просто сверлили дырку в этом "Серёженьке". Я не думаю, что на моей щеке боевая рана, просто со временем появится какая-никакая гематома. Мне было злостно просто от факта того, что меня посмели ударить. —Ты блять, попутал, Есенин?!—кричу я, хватая эту наглую морду за грудки. Пиджак и рубашка под моими руками мнутся, как и сам Есенин, кажется, тоже. Сразу делается вроде таким невинным, хотя всё здесь ясно. Рожа хитрющая. Возможно, Есенин знал, что его спасут или просто был настолько наглым, что улыбался мне в лицо, хотя должен был дрожать от страха. Подбежал Клюев. Ох, как я его не люблю, вечно разрывает нашу драму. Стоило бы раз треснуть этой деревенщине и может жизнь стала намного легче. Не помню чем закончился этот банкет, нас выпроводили через разные двери. ...Через неделю я снова сидел за своим столом. Писал, пока была возможность. В Лефе идут дела как обычно, только крутится Есенин. К Асеевичу захаживает, иной раз меня словно выискивает. Мне даже страшно подумать зачем. Не хочу нащупывать похотливые фантазии, но вдруг у него заиграла совесть и пришел этот горе-господин ради извинений? Я потер синяк на щеке. Вряд-ли. Но даже так, было всё равно непонятно. Неужели ему теперь не так злостно думать о нас, о лефовцах? И ладно бы он просто ходил к нам, как в гости. Есенин умудрялся заскакивать ко мне. Обычно, белокурая макушка аккуратно заходила, невинно здоровалась, осматривалась, а затем юркала черной кошкой обратно в коридор. На такие выходки я пожимал плечами. А затем пошли телефонные звонки...гудки...гудки... —Маяковский!—кричал знакомый голос в трубке. —Сами вы бездарность!—рявкаю я, опережая чужие слова. —Да подождите вы!—поспешно отвечал он.—Вы на банкет завтра явитесь? —Если вы не будете размахивать кулаками, как в прошлый раз,—сказал я с укором.—То приду. —Отлично! Берите свои лучшие произведения, я настроен весьма серьезно! А затем положил трубку. Долгая тишина. Тишина...Тишина.... Потом снова звонки. Уже прошел и тот самый банкет, а все равно звонки. Уже даже не просто ради забивания некой поэтической дуэли, а ради интереса. Признаюсь, я был в смятении. Чего вообще этому мальчишке от меня понадобилось? Однажды, мне под дверь всунули его новые стихи, которые напечатали в газете. Я читал, сидя в кресле и смеялся. Нет, ну какой ужас! Какое старье! Я прошёлся по каждой строчке, обзывая или критикуя её. Газету не выкинул. И даже не сложил из нее кулёк для семечек... Мы снова на банкете. Как это дерзко, говорить "мы" про меня и Есенина. Год за годом всё не меняется. Вот я, вот он, а вот люди, которые будут нас слушать. Только Есенин подавлен слегка. Интересно, почему его васильковые глазки так печальны, а уголки губ направлены вниз? Может, стихи не выходят? —Вы будете сегодня выступать?—спросил я, подходя к нему сзади. Даже положил руку на плечо: большой знак. Значит, хочу полного внимания.—Что-то с вами не так. Неужто, вдохновение улетело? Он смотрел на меня минуту, а затем расплылся в какой-то странной улыбке. Точно не рад, но и не насмехался. Улыбка с горчинкой. —Маяковский, вы не правы,—заявил Есенин, вставая с своего места.—Стихи идут как по маслу. Вы бы..—он ткнул меня бумажками в грудь.—О себе позаботиться не забудьте. Опять его колкости с невинным лицом мальчишки. Я не стал ничего говорить, просто ушел к другим, под его взглядом. Не смотри на меня так. Мне становится немного неловко. Прочитав стихи, я не спешил садится, ведь знал, что сейчас выскочит знакомая фигурка и начнет что-то мне доказывать. Так и случилось, я ждал лишь минуту. Есенин поспешил ко мне, встал напротив. —Ох, ну что за ужас!—театрально вздыхает он и оборачивается на слушателей.—Нет, ну вы понимаете? Я начинал закипать. Слушатели оборачивались друг на друга и перешептывались. Ну что такое? Неужели ни в одной серой душе не запылал красный огонь? Есенин, паскуда. Из-за него пришла голубизна философии... Люди сошлись на мнении, что хотят послушать Есенина. Мне было уже тошно и поспешил уйти, дабы освободить эту "сцену", но Есенин придержал меня за край пиджака. Я посмотрел на него, а он на меня. В глазах читалось, мол останься и послушай. Но я был непреклонен. Чего мне тут стоять с таким человеком и слушать его банальщину? Сейчас же начнет лепетать про сладкую любовь, про родину и всё в этом духе. Но сев я на место и начав не заинтересовано слушать, мне стало не по себе. Есенин читал с выражением, как обычно. И стихи его были просты, как обычно. Все хлопали. Эти люди, которые далеки от писательской жизни, даже не понимают, что сейчас произошло. Белокурый деревенщик наконец отошёл от своей заядлой темы любви и родины...и перешёл на что-то другое. Я не знаю как описать. Его стихи точно были связаны со смертью. По спине пробежал холод, я съежился, а губы Есенина словно становились синее и мёрзли. Мой мозг фантазировал не просто поэта, а трупака, который поет свою последнюю песнь в знак прощания. Мне стало неприятно и я отвернулся. Закусил чем-то эту горечь и вечер прошел как обычно... Как обычно. Как обычно никогда у меня не получается. Я должен быть абстракцией Малевича или другого любителя такого искусства. Мне нужно, чтобы каждый день был с остринкой. Все дни проходят скучно и серо, разбавляют редкие вечера, где я выступаю или юркающий Есенин в партии. К слову о нем, сейчас вечер в поэтическом доме и там будут уже не просто люди, а настоящие поэты и писатели! Я рад, что меня позвали туда. А если б не позвали, сам бы пришел! Довольно приятная атмосфера. Мы обсуждаем новые произведения, цензуру, а ещё стихи. Я читал что-то своё, кто-то читал уже другое. Я то и дело подсаживался к Горькому или к Бунину. Те не совсем уж и рады мне, но все равно. Вечер обещал быть хорошим, пока дверь не открылась. —О! Есенин!—послышался голос из нашей толпы. Я обернулся на гостя. И правда...Есенин. Весь потрёпанный, уставший, тяжело дыша, он заходит в дом. Наверное бежал, думалось мне, но кто вообще додумался его сюда пригласить, зная, что буду я? Ах вы! Любители пустой драмы! Думаю, им нравится наблюдать, как мы грыземся. —Есенин, ты опоздал!—басом громко объявляю ему, пока тот идёт мимо столов.—Я своё уже прочел и вряд-ли буду повторяться! Он смотрел на меня долго-долго. Да ещё так тоскливо, будто я правда его обидел. —Ничего страшного,—спокойно отвечает деревенщина и раздевшись, достает свои стихи.—Я здесь для отдыха. Прочитаю, друзья, свои новые произведения, а затем поговорим о простом, о насущном! «О простом, о насущном!»...Тьфу! О чем же таком простом?! О том, как твой урожай градом обсыпало? Или о том, что куры не несутся? Вот о чем вообще с Есениным говорить, тот же дурачок без лаптев! Стихи Есенина стали мрачнее. Я воспринимал их уже, как белый шум. Думаю, многие заметили это изменение в нем. Все притихли, просто слушали. Потом конечно все хлопали. Мне правда понравились они на долю, но почему же всё настолько плохо? Или он строит из себя грустного лирического героя? Мы сидим за столом, крепче чая не было ничего, поэтому наверное Есенину до боли скучно. Но он сидит рядом со мной, поэтому не заскучаешь. В один момент у меня он просит сахар и я подаю ему соль, но тот успевает прочесть надпись на упаковке и закатывает глаза, цокая. Или во время разговора, когда Есенин особенно открывает рот и бурно что-то обсуждает, я невзначай наступаю ему на ногу и тот корчит морду или громко ойкает. К концу этого мероприятия, я хотел было что-то вытворить с его пиджаком. Только попытался закатить рукав, как меня ждал сюрприз. Неприятный. Открылось голое запястье. На бледной коже глубокие раны, красные порезы поперек вен. Я ужаснулся. И таким ошарашенным лицом смотрю в Есенинское. Оно выражало испуг. Поэт быстро одернул руку и скрыл этот секрет от моих глаз. Все начали расходиться. Есенин уже вышел на улицу. Я спешил за ним. Мне было важно догнать его. Мое тело врезается в стоящие. Даже здесь мы разные. Он—мечтательно стоит и думает о бытие, и я—бегу сломя голову и думаю о том, как бы догнать этого придурка. Вобщем, мы сталкиваемся. Есенин недовольно смотрит на меня, а я скорее растеряно хлопаю глазами. Он ставит меня в ступор. —Ну что вам нужно, Маяковский?—жалобно и уставши говорит Есенин.—Неужели вы мало надо мной поиздевались?! —Есенин!—начал громко я, как обычно. А потом сбавил обороты и продолжил спокойно.—Что...что у вас на запястье? —А на что похоже?—лукавит он в лунном свете и улыбается. Конечно же я знал все стадии и сути суицида. Но никогда не видел вживую эти страшные раны, которые ты мог нанести себе сам. —Престаньте! Я с вами серьезно!—рычу я, выхватывая чужую руку, дабы посмотреть ещё раз.—Вы в своем уме? Или вам дать, чтоб щеки заливал смертельный мел?! Вы...вы зачем творите такое безобразие! Это ужасно! Мне становится противно. Я смотрю на эти запястья, их покромсали и порезали. И не абы кто, а их собственный хозяин. Мне было тошно от темы суицида. Так делают только слабаки. Но Есенин не слабак. Есени, он... —Вы переходите границы!—отвечает Есенин, забирая свою руку.—Мне пора. Надеюсь, не увидимся. Я не знал что и думать. Он уходил по следам полой луны, которые отражались в лужах. Я стоял на холодном вечере...хозяин дома вынес мне моё пальто. Я долго не видел его. Не видел белокурой макушки, голубых глаз. В моей голове был ураган мыслей. Много вопросов, но ни одного ответа. Не хотелось копаться в этом, ведь знаю, что потом не остановлюсь... Последняя встреча с ним (Есениным) произвела на меня тяжёлое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека, с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его тёмных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Рядом со мной крутились дамы. Любительницы моих стихов, которые льстили мне. Завидев Есенина в таком виде, они тут же ахнули и посмотрели на меня. Женщины будто рыскали в моем лице решение проблемы, да я и сам не знал что делать! Я разогнал публику. Дамочки пошли своей дорогой, кружась как снежинки в этом майском вечере, а спутников пришлось толкать отсюда и руками и ногами. Наконец, передо мной одна фигура. Смотреть на него было мерзко. —Есенин? Это ты или я тебя с бомжарой путаю?—басом спрашиваю я, хотя итак знаю кто это. Есенин медленно закивал. Он мало говорил, а если и говорил, то точно не по делу. Я пытался проводить его до дома, но он и сам не знал где живёт, а позвонить мне сейчас негде. Мы шатались по улице, как пьяная парочка, пока я не доковылял до своей квартиры. Повторюсь, мне неприятно от всей этой ситуации и от того, что Господь Бог, если таковой ещё имелся, повесил на меня этот груз. Мы заваливаемся(буквально, я споткнулся об Есенина) в квартиру. От Есенина несло чем-то вонючим и я просто отправил его в ванную, не желая даже спрашивать о том, хочется ему или нет. Я дал старую свою рубаху, которая мне уже мала, зато этому пришлась впору. Он выходит, шатаясь и еле как приземляясь на мою кровать. Не было смысла что-то объяснять пьяному человеку. О том, что это моя кровать, или что он ведёт себя не как подобает, и что ты Есенин вообще-то! Известный поэт! Но лежит и дрыхнет на чужой кровати, как сирота! Я резко вспомнил нашу самую последнюю встречу и поспешил осмотреть запястья. На них творился какой-то красный борщ, слава богу без сметаны...Царапины спутывались. Если раньше, они были нарисованы в ряд, как полосы у зебры, то теперь лихорадочно прыгали и перекрывали друг друга. Я скривился. Есенин заметил мою кривизну лица и сел в кровати. —Володя, что там?—развязно спрашивает он, сам заглядывая на свои запястья. Он впервые назвал меня по имени. —А ты будто сам не знаешь? Есенин, ты же не слабый, ты чего такую блевотню творишь?! —Тяжело мне...тяжело мне что-то... Он готов был уснуть, пока я держу его за запястья, поэтому мне пришлось встать. Тот лихорадочно забился, словно голубю резали крылья. Хотя, я встал лишь чтобы выключить свет. Есенин начал бормотать. Что-то про свет и темноту и даже не отпускал меня лечь куда-то в другое место. —Не оставляй меня в этой полной темноте!—жалобно просит он, его глаза начинают поблескивать, от сидящих в них слез. Ну вот, пошла пьяная апатия и депрессия. Лишь бы не рыдал здесь. Я сел на другой конец кровати. Смотрю ему в голубые глаза и молчу. Молчу...молчу... —Закрой глаза, открой рот,—выдает неожиданно он, смотря в мои очи. Я настолько свихнулся, что теперь использую древнеславянский... —Что? —Закрой глаза, открой рот. —Не буду я. —Володя... Он трёт свои запястья, расцарапывая их до новой крови. Я опешил и начал отбирать у него собственные руки. Хлопая глазами, сдался. Прикрыв веки и слабо открыл рот, дабы невозможно было сунуть чего-то ядовитого и не плюнуть мне в полость. Я ничего не видел, опирался на слух и осязание. Чувствую, как Есенин приближается, перекрывает мою ладонь своей, кровать скрипнула. Он завис у моего лица, я слышу и чувствую дыхание...а затем. Я ощущаю губы. Пухлые, мерзлые губы...на своих горячих и мокрых. Так не целуются с дамами. Вряд-ли я когда-то вот так бездумно целовался с мужчиной. Я не умел читать по губам, но эти губы говорили мне маленьким язычком пламени страсти, который скоро угаснет. В ужасе, мне пришлось отстраниться, ведь я не хотел быть тем, кто делит эти чувства. —Есенин!—грозно рявкнул я, дабы напугать его также, как он напугал меня. —Что?—безобидно говорит этот мальчишка. Я понял, что голубые глаза больше не такие, как прежде. Они стали синими, местами серыми и блики не сверкали, а мигали, как скоро погаснувшие звезды. Мне нечего было сказать, я просто улёгся спать, зная, что диалога не склеить. Есенин последовал такому же действию. Мы лежали спина к спине. Мне не спалось, но это был единственный выход из ситуации. Уснуть и забыть... ...Проснулся я от яркого луча солнца в мое окно. Я перевернулся дабы нащупать своей рукой Есенина, ведь звать его не хотелось, но того не оказалось в постели. Встав и лихорадочно оглядевшись, понял, что в квартире его вообще нет. Но на подушке лежали нарциссы. Небольшой букет нарциссов, который обычно срывают молодые парни с клумб бабушек и несут своей любимой. Типичная юная романтика. Может, в деревне все так делают? Я сел, свесив ноги и повертел букет в руках. Обычные жёлтые нарциссы, ещё свежие, выделяли с срезанного стебля сок. На кой черт они мне? Подарок или намек на мою натуру? Ха! Тогда пусть и не себе нарциссик-то прихватит! В этот день я встретил Есенина. Слишком громкое слово "встретил" для маленьких мельканий перед моим носом белокурой макушки. Он опять ходил к Асеевичу, будто тот его мамка, и ничего путного не делал. Я думал, Есенин зайдет ко мне, даже дверь открытой оставил, но нет...Мне всё хотелось спросить, что вчера вообще было. Не приснилось ли это мне? Наверное, ответов хотел лишь я... Потом я встречал его у газетных киосков, на банкетах или просто в писательских клубах. И реакция была одна и та же—игнорирование. Я только метну свой взор на него, а он раз—и убегать. Словно вообще меня видит впервые. Хотя у самого лепестки нарциссов на пиджаке и след от их сока на руках! Неужели позабыл, что мы с ним грыземся всегда? Наверное, у Есенина амнезия, ведь после обсуждений книг, в литературном клубе, товарищи предложили поэтическую дуэль, а участниками будут я и он. Есенин тут же отказался. И вообще сказал, что ему пора и предпринял попытки сбежать. Я догнал его уже на улице. Майский ветерок создавал атмосферу уюта, но сейчас мне хотелось от него съежится, словно он февральский. Хватаю его за больное запястье, он кривит рожу, оборачивается. Я хватаю ртом воздух(бежал три этажа вниз по лестнице), открываю и закрываю его, клацая зубами. Пытаюсь сказать что-то, да даже издать любой звук. Земля ушла из под ног. Есенин смотрел на меня так печально...Его глаза точно потухли и стали уже серыми, хотя я помню их и синими и голубыми. —Есенин! Что..что происходит, ты пояснишь?!—командую я, своим неровным басом. Он пытается вырваться, явно некомфортно ему сейчас. Брови домиком, уголки губ вниз. —Маяковский! Ты...вы..!—Есенин путается в местоимениях, словно спотыкается об камни на пути.—Прекратите, не понимаю о чем вы! —Цветы! Зачем ты положил мне цветы?! А тот грязный поцелуй?! Ты что творишь, блять?!—я начал пропускать похабщину. После мужского поцелуя в рот я не смог уже очиститься.—И почему ты делаешь вид, что мы даже не знакомы?! Он долго молчал. Молчал...смотрел на меня. Ел взглядом. В эту минуту я был готов поверить, что тот является каннибалом. Меня ещё никогда так не ели...Есенин выхватил свою руку и ею же поправил мой пиджак. —Ветер дует, а вы на распашку,—спокойно проговорил он, словно не слышал меня.—Ну а что я могу сказать? Я сделал, что хотел. Выполнил самые заветные желания жизни, чтобы перейти на другой этап. —Какой ещё этап?! —.... Он что-то промурлыкал себе под нос. Я ничего не услышал, в этот момент в меня влетел жук-рогач, пробивая мне лоб. Отвлекся и не заметил, как Есенин сбежал... ...Мне снится сон. Я в небытие. Чёрное полотно этого мира, но мое тело излучает красный свет. Иду дальше. Вижу тусклый синий огонь. Это Есенин. Тот стоит на краю черного безумства и пространства, грозясь упасть в любую секунду. —Есенин! Упадешь!—кричу я. —Ну и хорошо,—бросает он.—Буду свободней. И Есенин начинает падать. Я подбегаю к нему в тот момент, когда тело готово было рухнуть в никуда. Крепко держу его за руку. Тот смотрит на меня с лукавой улыбкой. —Зачем спасаешь? —Чокнутый! Сдохнешь же! —Знаю... Он знает. И хочет этого. Я чувствую, как его рука холоднеет, а синий свет тускнеет и тускнеет. Но не могу же бросить его? Поэтому держу. Держу из последних сил. Рука морозная. Моя ладонь уже словно покрывается коркой льда. Мне становится труднее держать и я кричу ему: —Есенин! Перестань! Но он не отвечает. Наверное, в тот момент ему стало ужасно тоскливо. Есенин кусает меня клыками за руку до крови. Так люди не могут кусаться, ведь мы во сне, но было очень больно. Мне пришлось одернуть руку и сжать её от боли. Есенин рухнул в низ. В пустоту. Я неожиданно для себя даже вскрикнул. Проснулся. В это утро мне позвонил некий есеновец. Я хотел повесить трубку, пока голос не выкрикнул: —Есенин повесился! Я обомлел. И я узнаю это так просто. Так обычно. Нам не хватило времени для многого. Особенно, для принятия друг друга... Было ли мне больно? Грустно? Я не знаю. Представляя образ в голове, где Есенин повешенный, меня тошнило. Мне хотелось блевать и от его ран, а теперь...теперь думать об этом удушье. Я бы сам мог придушить его, как жалкую жертву кобры или гадюки. Но я просто уж. Который в боевой окраске лишь для страха в глазах окружающих...И я понял, что вчерашняя встреча с Есениным была прощальная...И что новый этап его жизни—смерть. ...Есенина похоронят на родине. Но я кладу несколько нарциссов из его букета ему же под дверь квартиры. Я оставил лишь два цветка у себя дома. Они лежат на кровати. Два нарцисса. Когда-то, на ней лежали два настоящих нарцисса. Я сел у двери, которая навсегда станет для меня пустой. Я замёрз в этот май. Склонив голову на колени, я наблюдал за прохожими. Заметил знакомые брюки. —Клюев? Чего ты здесь забыл? Ты ж разругался с Есениным?! —Никогда не думал, что увижу самого Маяковского под есенинской дверью...