Лишь в твоих руках для меня есть смысл

Его жизнь всегда была монохромной. Бессмысленной и пустой. Она определённо чем-то напоминала сущностью стиль гризайль – холст судьбы не пестрел яркими красками, излучающими лучи света или радости. Ему казалось, будто у художника, отвечающего за его долю, закончились на него тёплые тона, и, оказавшись в затруднительном положении, всё, что тому оставалось делать, так это разрисовывать белый лист оставшимися оттенками. Серыми оттенками, превращая возможную палитру в сплошное пятно. Вот на что похоже было его существование, с чем сравнимо. Одинокое детство. Игнор и пренебрежение отца. Статус и обязанности. Нежеланная помолвка. Супружеский долг. Унизительный и разрушающий брак. Власть и репутация. Ни шага влево, ни шага вправо. Строго прямо, как запланировано. Столас не помнил, когда он в последний раз полноценно дышал. Дышал ли так вообще? Жил, а не существовал. Был ведущим, а ни ведомым, ни марионеткой в руках общества. Не чьей-то выгодой и удобством. Столас не помнил, когда в последний раз над его головой сверкали звёзды. Кажется, по-настоящему никогда. Смешно. Но в то же время обидно, что те раньше окружали его повсюду лишь по взмаху руки, но ни разу не светили достаточно интенсивно, чтобы вести своего чтеца через кромешную тьму. Грустно, что даже небесные светила, коими он управлял с отрочества, не способны были прорезать мрак в чутком сердце, облегчить несущую сквозь года ношу. Сейчас, думается, они и подавно помочь не могут. Сейчас и их блеклого свечения, успокаивающего душу, не осталось. Все они погорели как лампочки в тот день, когда он поставил всё на кон. Когда позволил всему сгинуть ради демона, несущего ему те самые «закончившиеся» цвета, нехватка которых его губила. Столас помнил, когда сделал свой последний осознанный выбор. Выбор, определивший ход событий не только для него, для многих в целом. Выбор, поставивший его на колени под остриё, заставивший добровольно занять место возлюбленного. Выбор, освободивший от оков, подаривший второй шанс. «Это был твой выбор! Ты выбрал его!» Но выбор, отнявший частицу его самого. Единственную частицу, за которую он цеплялся слишком долго и крепко, чтобы отныне болезненно и нехотя отпустить. Столас явно не был готов заплатить такую цену. Однако его никто и не спрашивал. Не заставлял. Впервые произошедшее приняло оборот именно такой, каким захотел его видеть он сам. Но таким ли действительно хотел видеть, когда с жару бросался в пекло, отчаянно пытаясь спасти одного и пренебрегая другой? Напрашивается второй вопрос. Почему он позволил себе забыть о ней? Вот то, что добивает безжалостно и жестоко. Громкий всхлип разрушил мирную симфонию тикающих часов где-то на стене. Горячая и нежная ладонь снова опустилась на совиную макушку, пройдясь по вороху беспорядочных перьев, от чего бывший принц ненароком вздрогнул, почувствовав ласковое прикосновение. Другая же ладонь заботливо прошлась по спине, притянув ближе в уютные и безопасные объятья. Столас не стал сопротивляться. Только ощутил, как очередной укол стыда и вины пронзил шаткое нутро. Непонятно, сколько было времени. Он знал лишь, что уже должна быть глубокая ночь. Должен быть глубокий сон. И в первую очередь не у него, а у того, кто стойко противился сонливости и обхватывал его руками, позволяя греться в своём тепле, предоставляя утешение. «Эгоист, – шепчет сознание, и Столас вынужденно, неохотно с ним соглашается, – он не обязан страдать вместе с тобой!» Столас сильнее уткнулся в шею напротив, стараясь хоть как-то заглушить рыдания и сдержать хлынувшие градом слёзы, но демон вновь тщетно проигрывал эмоциям, бурлящим внутри. Не получалось. От этого становилось через чур паршиво. – Не сдерживайся, – прошептали ему хрипло и неожиданно на ухо, разгадав намерения. Столас опять вздрогнул, опять всхлипнул, опять почувствовал себя жалким. Вот почему он такой? Вечно проблемный, вечно ненужный, вечно недостаточно важный, вечно мешающий. Ровно таким считало его окружение, да ведь? Столас взглотнул, подавившись в собственном рыдании. Давящий и сковывающий ком в горле, казалось, препятствовал нормальной речи. – П-прости, – единственное слово еле слышимым шелестом листвы слетело с языка. Это всё, что он может вымолвить. И ему плохо, что он до сих пор не смог собраться. – Не за что, – тихо, терпеливо отвечают сверху. Ладонь на голове возобновляет поглаживания, ловкие пальцы лениво путаются в прядках, пуская дрожь вниз по спине. Столас судорожно выдыхает и отрывает лицо от промокшего рукава бесовской футболки, выбираясь из «укрытия», и смотрит выше, встречаясь со светящимися, отливаемыми золотом в полутьме глазами. Блитц устало, но мягко вглядывается в него из-под полуприкрытых век. Его губы изгибаются в лёгкой, едва заметной улыбке. Руки бесёнка тут же пользуются возможностью и приятно обхватывают его за щёки, слегка поглаживая те невесомыми касаниями, бережно вытирая солёные дорожки. У Столаса, кажется, что-то щемит в груди от вида своего возлюбленного. Он буквально разрывается на две части. Ему хочется бесконечно любоваться им в этот момент. Тот такой красивый в этой своей безмятежности, в этом спокойствии и гармонии. Столасу нравится, как слабые огни города через окна с улиц осторожно ложатся на родные черты, выгодно подчёркивая его очаровательность. Столасу нравится, как имп глядит на него. За взгляд, каким одаривает Блитц демона здесь, он когда-то упорно боролся. Получать его сейчас безвозмездно дико, непривычно, однако бывший принц не хочет зацикливаться на этом, пропадая в затягивающих омутах. Столасу нравится, как по-домашнему бес расслабленно полулёжа расположился на диване, откинувшись на подушку, и как он прижимает его к себе, позволяя демону удобно лежать на его груди и выпускать боль в изгиб плеча. Обстановка вокруг настолько умиротворённая, что по сути должна бы заставить его заснуть. Но сон не приходит, а мысли назойливо жужжат на подкорке мозга, не давая отдыха. Так продолжается ещё с кануна Синсмас. Не постоянно, но Столаса навещают такие гнетущие ночи, когда тело упёрто не желает спать, и тогда приходят они. Размышления. Это никогда не заканчивается иначе. Всё идёт по одному и тому же сценарию. Демон накручивает себя, прогоняя в себе тревоги и воспоминания, и не справляется с ними, от чего ждать подступающей истерики долго не приходится. Он старался быть тише, правда старался, глуша звуки, уважая покой остальных в квартире, хотя каждый раз, стоило ему только начать прерывисто дышать, Блитц рядом тут же просыпался, словно всё время притворялся спящим, исподтишка сторожа бывшего принца. Столас не знает, благодарить ли импа за его чуткий сон или наоборот проклинать, но смотря на то, как тот всегда подскакивает успокаивать демона посреди ночи, наплевав на все неудобства и прихоти, ему кажется, было бы проще, если бы возлюбленный не тратил столько сил и внимания на него, сколько он оказывал. Он не стоил таких жертв. Не после всего. Столас ещё раз, но размеренно выдохнул, чувствуя, как подрагивают его плечи под невидимой тяжестью откуда-то сверху, и продолжил поддерживать зрительный контакт в надежде, что так он сможет оставаться на этом диване вместе с Блитцем, а не где-то вязнуть у себя в мыслях. Бесёнок по-прежнему наблюдал за ним, большим пальцем едва-едва вороша пушистые пёрышки, молчаливо говоря, мол, я с тобой, всё хорошо. Это и правду действовало, держало на плаву, и Столас должен признать, что вскоре стал всхлипывать реже, а дышать – спокойнее, отдавшись полностью чуткому моменту. Такая картина тоже уже повторялась. И не только по ночам. Блитц стал его опорой во всей повседневной жизни, его якорем и путеводителем. После суда бес проявлял к нему так много поддержки, какой не проявлял ни разу ни в одно полнолуние, что иногда и не укладывалось, тот ли это самый Блитц, с кем он ранее встречался в условиях сделки. Однако после потери связи с дочерью Столасу начало казаться, что бесёнок с каждым днём превосходил себя всё больше и больше. Взять хотя бы его постоянные пробуждения и желание помочь другому. Это дорогого стоило. Столас ценил это, даже когда не в состоянии был улыбнуться в ответ на проявленную заботу. Действительно ценил. Но неужели, чтобы прийти к такому исходу, пришлось оставить столько всего позади? Они сидели так какое-то время, в тишине, не произнося ни звука, словно наслаждаясь чужим присутствием, пока имп широко и мило (по мнению Столаса) не зевнул. Не то чтобы это было неизбежно. Бывший принц мельком взглянул на циферблат настенных часов, подметив, что до звонка будильника осталось не так уж и много – всего трое часов. А они так и не сомкнули глаз сегодня, ни один ни второй. Столас сомневался, что он сможет вздремнуть, хоть ему и стало полегче. Но он видел, как Блитц почти клевал носом, и его снова начала грызть совесть, что это из-за него тот не может выспаться. – Блитц. Слабый зов заставляет беса сильнее приоткрыть глаза – он настоятельно не позволял себе отключаться. Зрачки немного расширились, сфокусировавшись на нём. – Да? Столас оторвал ладони импа от своего лица, чуть-чуть сжав их. – Тебе нужно поспать. Бесёнок приподнял бровь, выразительно посмотрев на него. Он усмехнулся, словно услыхал какую-то шутку или несуразицу. – Птичка, не я тут страдаю бессонницей, – иронично высказался бес. – Да, но тебе не надо сидеть со мной до утра. Тебе утром на работу. – Как и тебе. – Бли-итц, – попытался он возразить. – Стола-ас. Несмотря на вымотанное состояние, Блитц всё равно находил в себе силы спорить и пререкаться с ним. Но демон видел, что возлюбленного изрядно напрягала эта ситуация. И Столаса злило это его врождённое упрямство. Ему было так некомфортно и неловко от мысли, что он не даёт бесёнку поспать, ведь если бы не его персона, то тот явно бы не парился ни о чём, беззаботно слюнявя во сне наволочку подушки. Столас жалеет, что не попробовал уйти в ванную и перетерпеть там свои переживания. – Я не хочу пользоваться твоей добротой. – Ты ей и не пользуешься. – Как раз-таки наоборот. Блитц, я не хочу, чтобы ты не высыпался из-за меня, – подрагивающим голосом он продолжил, – Ты и так делаешь для меня очень много... Слишком много. Я-я даже не знаю, как я смогу тебе отплатить... Поверь, ты не обязан пренебрегать собой ради меня. Не стоит... я этого не стою. Я справлюсь сам, честно. К тому же, мне не привыкать справляться самому... Столас помолчал, прежде чем добавить кое-что ещё. – Тебе есть о чём беспокоиться. О Луне. О Милли и Мокси, которые ждут ребёнка... О-о твоём бизнесе, в конце концов! Такой ажиотаж и такую заинтересованность вокруг твоей работы нельзя просто так упускать! Ты об этом мечтал... Блитц молчаливо сверлил его взглядом и хмурился, не произнося что-либо. Он лишь внимательно слушал его, от чего-то сильно стискивая челюсть. Под конец своего монолога Столас заметил, что его слова, похоже, окончательно взбодрили беса – тот аж приподнялся выше, почти что принимая сидячее положение. – Ты закончил? – нетерпеливо выпалил он. Резкий тон заставил Столаса невольно отпрянуть (он никак ещё не может привыкнуть к неожиданному повышению голоса). Он по-глупому захлопал глазами. – Что? Я... да. – Прекрасно, тогда слушай меня теперь очень внимательно, ведь я надеюсь, что мне не придётся повторять это дважды, и до тебя дойдёт это сразу же! Блитц уверенно и пристально посмотрел на него, от чего Столасу мгновенно захотелось съёжиться. Порой он напрасно забывал о том, каким бес может быть прямолинейным, если этого требовала ситуация. Под зорким взглядом другого Столас смог лишь только затравленно и заторможенно кивнуть. Блитц немного смягчился и быстро переменился в лице. Его губы опять тронуло подобие улыбки, и он извиняюще схватил его ладони, не позволяя ему уйти далеко и возвращая в прежнюю позицию. Столас почувствовал, как родные руки окольцевали его за спиной, вцепившись в ткань потёртого поношенного свитера, и притянули ближе, обратно в объятия. Столас шумно выдохнул. – Прости, птичка, я просто устал. – Я понимаю, – пробормотал он, снова спрятавшись в плече у беса, – Я не хотел тебе досаждать... – Прекрати! Кто сказал, что ты мне досаждаешь? – возмущённый шёпот раздался рядом с его ухом, – Столас, ты не моё, блять, бремя. Ты не обуза. Ты живёшь под этой крышей не из жалости или чего-либо в этом роде. Ты живёшь здесь, потому что я позволяю. Нет, я этого хочу! И раз я этого хочу, значит ты меня не стесняешь, и уж тем более не мешаешь. Блитц стиснул его ещё сильнее в подтверждении собственного мнения, отчаянно не желая отпускать. Как будто Столас куда-то собирался уходить. – Ты правда думаешь, что можешь мешать мне? Думаешь, я должен оставить всё как есть и закрыть глаза на то, что ты ради меня оставил, чем пожертвовал? Позволить тебе страдать в одиночку? – Блитц, я уже говорил тебе, ты ничем мне не обязан. Твоей вины здесь нет. – Я и не говорю, что это обязательства. Я хочу этого, слышишь? Я хочу быть рядом, хочу помочь! Столас непроизвольно замер. Слышать это так дико, пусть даже бес уже всяко показал и доказал ему до этого, что питает к нему какие-то чувства. Однако от запоздалого осознания кружится голова. Непривычно. Он пропускает информацию через себя очень медленно, словно процеживая каждую услышанную букву через ситечко, ищет скрытый подтекст. Хочет помочь? Действительно хочет? Почему-то ему тяжело поверить в искренность актов внимания, которых он жаждал так долго. О нём заботятся? О нём думают? Он не помеха? Можно ли довериться этому влечению? Он не знает. Когда-то всё пошло плохо благодаря ему. Но он стопроцентно верит Блитцу, верит, что тот говорит от чистого сердца. Бесёнок не может врать ему сейчас, только не сейчас. Да, точно. Столас ощущает, как в уголках глаз заново скапливается предательская влага, но уже отнюдь не от былых потрясений. От груди по телу расползается что-то светлое. Новейшее, свежее, яркое пятнышко его жизни. Столас с благоговением слушает речь возлюбленного дальше. – Ты не должен справляться со всем в одиночку. Тебе пиздец как тяжело, я знаю, и если моё присутствие хотя бы немного тебе помогает, то так тому и быть. Ты ахуеть, как ошибаешься, думая, что после всего я оставлю тебя одного тонуть в этом. Поэтому не пытайся от меня отвязаться. Неа! Не получится! Ты не будешь спать – я не буду, пока ты не уснёшь первым. Тебе будет плохо – значит я сделаю всё возможное, чтобы тебе стало лучше. Даже если ради этого мы не будем спать месяц, и ты всю мою одежду пропитаешь своими слезами. Мне всё равно. Главное, чтобы тебе стало лучше. И никогда, слышишь, никогда отныне не будет и минуты, когда ты не сможешь обратиться ко мне за помощью! Ты меня понял? Трепетный и чувственный поцелуй в завершение опустился на его лоб, слегка задержавшись, прежде чем исчезнуть, оставив о себе лишь воспоминание. Столас, кажется, совсем растрогался и расклеился от этого мизерного, но ценного жеста. Слёзы потекли вдвое быстрее по сравнению с прошедшей истерикой. Он поднял свои мокрые глаза на Блитца, пытаясь безмолвно передать, насколько сильно он благодарен бесу за его слова, за его отзывчивость, за то, что тот дал ему работу и дом, приютил у себя, разрешил остаться, подарил хоть какую-то веру, с которой он может жить и бороться с невзгодами впредь. Столас не хочет думать, чем же заслужил всё это. Он просто знает, что случилось по меньшей мере чудо, что теперь он лежит в квартире возлюбленного, на его диване, в его руках. И ему абсолютно плевать, что его ноги свешиваются с края мебели, не помещаясь там целиком; абсолютно плевать, что скоро придётся покупать новую пачку антидепрессантов, ведь по наставлению Блитца он должен пропить полноценный курс; абсолютно плевать, что ему до сих пор сложно адаптироваться, а жители Ада всё ещё косо посматривают на него на улице. Плевать. Прямо сейчас он не будет грузиться всем этим, отвлечётся и, может быть, расслабится. В конце концов, когда-нибудь и у него на мольберте судьбы после дождя должна расцвести радуга. Блитц снова усиленно стирает его солёные капли тыльной стороной ладони, насмешливо фыркая: «Моя ты плакса!». Столас на это лучезарно улыбается и испускает смешок. Впервые не выдавливает, не фальшивит, реально улыбается, получая идентичную реакцию в ответ. Вдруг бесёнок отбрасывает все «хи-хи-ха-ха». – Я люблю тебя, – на полном серьёзе заявляет он, уставившись на него в ожидании. Сердце Столаса пропускает удар, не подготовившись к долгожданному признанию. Изгнанный принц неверяще скользит взглядом по лицу напротив, ища какие-то подсказки или намёки, однако не находит. – Что? – ошеломлённо выдавливает он. – Я люблю тебя, Столас, – повторно вторит ему другой. Он всё-таки не ослышался. Блитц только что сказал это. Он любит его. Нужно ли упомянуть факт того, как не готов он был здесь и сейчас услышать эту фразу? Как не готов был услышать её хоть когда-либо? В то полнолуние – их последнее, то самое неудачное – это ожидалось. Слепо и наивно ожидалось. Но оно принесло лишь раздор и непонимание, а после него события завертелись с большой скоростью, перенося их уже сюда. Не было времени подумать, в чём-то там разобраться. В частности, в том, что всё же происходит между ними двумя. Столас представлял этот момент много раз при различных обстоятельствах, и вот теперь, когда он наступил, он тупо теряется и не может сообразить, что говорить или делать. Бесёнок тоже ничем не помогает, а усугубляет попытки Столаса собрать воедино хоть одно предложение, – демон попадает под шквал заветных признаний и поцелуев и вконец растеривается. Я люблю тебя – поцелуй трогает левую щеку. Я люблю тебя – тут же задевает правую. Я люблю тебя – мажет по виску. Я люблю тебя – и впивается в губы, лишая его шанса отозваться совсем. Столас, несмотря на оцепенение, вскоре охотно отвечает на поцелуй, в конечном итоге вкладывая в него всё то, что не смог выразить сразу. Свою радость, боль, разочарование, грусть, страсть, любовь, – ту гамму чувств, копившихся в нём столько месяцев. Это наш второй настоящий поцелуй, думается ему. И под словом «настоящий» он подразумевает добровольный, необременённый уговорами и сделками, живой и желанный поцелуй. Он растворяется в красоте момента, забывая о мучающих его тревогах. Забывает о бессоннице, забывает о назойливых мыслях, творящих хаос в его голове. Все и всё теперь так далеко, и Столас стремится распробовать и продлить это ощущение как можно больше, пряча его послевкусие в затворках своей души. Когда кто-то из них отстраняется, кто-то из них переплетает их пальцы, соприкасаясь лбом о другой. Столас позволяет себе умиротворённо закрыть глаза. – Мы справимся, – внезапно снова начинает Блитц, – Вернём твою силу, твою власть, твой дом. Вернём Октавию. Покажем этим сукам, с кем они имеют дело. Заставим их заплатить. Обязательно заставим. Только верь мне. Мы будем в порядке. И Столас верит. А как же иначе? Они добьются всего вместе, бок о бок. Он помирится с дочерью, наладит с ней отношения. Вернёт её домой. И они будут в порядке. Все вчетвером. Столас, Блитц, Октавия и Луна. Всё будет хорошо. В этом и есть весь смысл. – Я тоже люблю тебя. Запоздалый отклик смешивается в их общем дыхании.