сын мясника

Едва ли не с самого первого дня Иштван мог сказать, что Эрик не любил животных. Это не было тайной ни для кого, кто заставал юношу рядом с любым зверьём, будь то птицы и домашний скот или дикие лесные твари. Никогда Тот не видел, чтобы при одном лишь взгляде на пробегающую мимо кошку или пасущихся в поле коров чьи-то глаза наполнялись таким холодным презрительным расчётом — и, что удивительно, голодом. Их люди знали о повадках Эрика, а потому активно прятали тех животных, которыми дорожили. Кто-то мог подобрать в путешествиях дикую собаку или забрать кота их разграбленной деревни, а порой даже крысы оказывались в карманах тех, кому было слишком одиноко в странствиях. Ежели кто находил себе питомца, то живность не подпускали в центр лагеря, где жил Эрик, ибо закончиться всё могло дурно. То было негласное правило, полное взаимопонимание, что было крайней редкостью для людей Иштвана. Тогда ещё не дворянин помнил первый такой случай. Эрик и пары месяцев не провёл в его отряде, был совсем молодой, всё ещё почти ребёнок, который с бешеным взглядом сторонился всех, кроме Иштвана. В те времена юноша старался проявить себя изо всех сил, с огнем в глазах хватаясь за любую работу, которую Тот давал ему исключительно для того, чтобы Эрик от него отвязался. После одного из частых неприятных разговоров о работе, закончившегося — в тот день неоправданными — криками на молодого человека, Эрик быстро покинул его палатку и скрылся в ночи. Наутро выяснилось, что кошка их повара пропала, чему обычно Иштван не придал бы никакого значения, если бы не вкусный мясной завтрак, который принес ему юноша, подавая миску красными от несмывшейся крови руками. Позже повар нашел голову своей кошки в их продовольственных запасах среди овощей и орехов, да и удавился от горя, оставив их группу без того, кто мог хоть как-то готовить. За исключением Эрика, который сам и вызвался заменить несчастного самоубийцу с той самой тонкой улыбкой, от которой у Иштвана шли мурашки по коже. Это был тот день, когда мнение дворянина о юноше резко изменилось в лучшую сторону. Приятно было иметь под боком верного человека, который не желал быть просто мальчиком на побегушках и был готов пойти на что угодно, чтобы показать себя. Иштван согласился дать Эрику шанс, на радость юноше стал проводить с ним больше времени, и весь его отряд заимел себе чертовски хорошего повара. А если Иштвана иногда и посещала параноидальная мысль, что Эрик легко мог отравить их всех, то юноша с непонятным Тоту восторгом был готов съесть что-нибудь из его миски и развеять опасения старшего. В походных условиях вкус еды и её качество не были основной целью или требованием, однако Эрику каким-то образом из пары овощей и сушёного мяса удавалось готовить харчи не хуже, чем в добротной городской корчме. Для Иштвана юноша готовил отдельно, если их припасы могли это позволить. Со временем Тот взял за привычку находить для Эрика новые ингредиенты, закупать более разнообразную провизию, даже если это не требовалось для группы обычных разбойников. Ему нравилось наблюдать за тем, с какой лёгкостью молодой человек нарезал овощи и дичь, которую они ловили вместе, превращая кучу случайных продуктов в нежнейшее рагу или похлёбку. Однако животные продолжали пропадать в их лагере даже после истории с поваром, и тогда Иштван осознал, в чём было дело. Эрику это просто нравилось. Не раз он заставал юношу за тем, как тот с блаженной улыбкой смывал с себя кровь, будто не выпотрошил очередного зверя на горе одному из людей Иштвана, а сбегал с какой-нибудь девчонкой на сеновал. Долго размышляя над этим, дворянин в итоге пришёл к мысли, что его это совершенно не заботило, пока Эрик оставался счастлив и не убивал людей без его приказа. Всё же Иштван любил его улыбку. Бывали случаи, когда хозяева убитых Эриком питомцев намеревались отомстить, но Иштван пресекал подобное угрозами или действием, а с тех пор как Сигизмунд сделал его дворянином, это стало в разы легче. Его слово было законом, и если кто-то осмеливался пойти против, то оказывался на ближайшем дереве или в руках Эрика. Что-то приятное и тёплое разливалось в груди Иштвана и оседало в животе всякий раз, когда тёмные глаза юноши вспыхивали в предвкушении и удовольствии от предстоящего убийства. Словами было не передать всю ширину власти, которую Тот имел над Эриком. Будто собаке, он мог отдать короткий приказ “можно!” и наблюдать за тем, как юноша срывался с цепи и счастливо творил ужасные вещи во имя своего хозяина, а потом в кровавой горячке брал Иштвана как свою суку, потому что Иштван позволял ему. Их жизненная философия была общей, они оба верили в право сильнейшего, однако видение Эрика распространялось и на животных, из-за чего даже объявленные головорезы в их шайке побаивались его. В обывательском понимании вред животному был порой хуже, чем убийство человека, тогда как юноша не проводил границы между одним и другим. Неважно, кого или что — Эрик лишал жизни недостаточно сильных в его глазах. Зная об этом, Иштван был удивлён найти Эрика у загона со свиньями. Это было начало нового столетия, и Тот был приглашён на очередное пиршество во владениях Отто фон Бергова. Иштван не мог отказать в такой чести, хотя светская жизнь и общение с другими дворянами наскучили ему почти сразу, стоило королю Сигизмунду вручить ему столь желаемый титул. Поддерживать связи и находить союзников было важным делом, но Иштвану не хватало даже его хвалёного терпения выслушивать пустую болтовню тех, кто мнили себя мудрецами и мыслителями, но на деле не держали в руках ни одной книги за всю свою жизнь. Ему повезло, что сам фон Бергов оказался разумным и подкованным в политике человеком, — иного Сигизмунд и не поставил бы на столь высокую должность — а потому у них состоялся достаточно интересный разговор о складывающейся в Богемии ситуации. Из этого разговора, впрочем, Иштван не узнал ничего нового. Как и всегда, местная шляхта была недовольна Вацлавом, Йост Моравский что-то замышлял и солнце продолжало вставать на востоке. Разговор с фон Берговым растянулся на несколько часов, что после пира и выпитого кувшина сладкого красного вина утомило Иштвана. Несмотря на то, что ему нравилось всегда иметь Эрика под боком и что юноша, ко всему прочему, охотно выступал в роли его телохранителя, Тот убедил его отдохнуть этим вечером и как следует развлечься перед долгим путешествием обратно в Венгрию. Что-то ему подсказывало, что в ближайшее время стоит держаться поближе к Сигизмунду. С тех пор, как фон Бергов начал их длительную беседу, венгр больше не видел Эрика среди гостей, а потому решил, что юноша отправился спать. Подвыпивший, сытый и с куда более тяжелой головой, чем обычно, Иштван побрёл в выделенные им покои в верхней башне Троски, ожидая приятного завершения дня в виде ленивого секса, но, к его глубочайшему удивлению, Эрика там не оказалось. Со слов попадавшихся ему стражников дворянин выяснил, что его спутник отправился в нижнюю часть замка, где жили местные крестьяне. Успевший переволноваться Иштван прихватил факел и направился во внешний двор Троски. Он ненавидел то, как легко разрушенные ожидания выбивали его из колеи, даже когда он сам придумал себе, что Эрик будет в их покоях. Но этого всегда было достаточно для разума Иштвана, чтобы войти в режим паники и придумать десятки и сотни вариантов того, как Эрик оказался в смертельной опасности. Спускаясь по множеству лестниц башни и время от времени пропуская ступеньки, Тот прокручивал в голове сценарии, в которых юноша был похищен, убит каким-нибудь старым врагом, который преследовал их и ждал момента, или даже стражником по приказу фон Бергова, придумавшего заманить их в Троски под видом пира и избавиться — возможно даже с содействием самого Сигизмунда. Внезапно каждая встречная служанка и сонливый солдат показались Иштвану врагами. Он держал ладонь на рукояти меча, сжимая пальцы и привычно пересчитывая ряды полосок кожи, которыми она была обмотана. Один раз, два, три. А что, если он сделал что-то не так? Дворянин вдруг подумал, что уделял Эрику мало внимания в последнее время, давно не делил с ним ванну и не устраивал спарринги. Может, Эрик решил, что больше не нужен Иштвану, и решил уйти искать свою судьбу? Один, два, три... Высокая фигура юноши была заметна даже издалека и слабо сияла в свете луны из-за новой серебристой рубашки, которую Иштван подарил ему для предстоящего пира. От облегчения Тот чуть не выронил факел из рук и позволил себе остановиться, чтобы перевести дух — он даже не заметил, как быстро шагал через замок. На мгновение в его голове промелькнула мысль, что это был вовсе не Эрик и он шёл в ловушку, но дворянин подошёл к юноше прежде, чем позволил семени этой идеи разрастись в полноценное древо. — Ты меня потерял? — с пониманием спросил Эрик, когда почувствовал присутствие Иштвана позади себя и обернулся. Пьяное сознание Тота ненадолго затормозило, поразившись лёгкому свечению вокруг головы юноши и посчитав его за нимб, но то был лишь, лунный свет отражавшийся в белых волосах. Эрик усмехнулся от того, как Иштван открыто пялился на него, и повернулся обратно к свиному загону. — А говорят, чудес не бывает! Сам Иштван Тот не знает, что сказать. В ответ на подначивание дворянин беззлобно фыркнул, а затем резко сморщился, только осознав тяжёлый запах отходов и грязи. Иштван с недоверием посмотрел на Эрика. — Ты ушёл с празднества, чтобы посмотреть на свинарник? — Я просто бродил и отвлёкся на них. Знаешь, свиньи довольно интересные твари. У меня с ними… особая история, если можно так выразиться, — Эрик беззаботно пожал плечами. Удивление Тота было настолько велико, что его поднявшиеся брови скрылись где-то под шапероном. Возможно, в трезвом состоянии это поразило бы его куда меньше, но сейчас Иштван большими глазами смотрел на Эрика, словно видел его впервые. — Что ж, теперь я жду от тебя подробностей, не оставляй это просто висеть в воздухе, szerelmem! — пристроившись под тёплым боком Эрика, дворянин сам облокотился на старый деревянный забор и взглянул на развалившихся в грязи свиней. В стенах замка эти животные не боялись спать на открытом воздухе, их тяжёлые туши поднимались и опускались в такт их дыханию. Но взгляд Иштвана был больше сосредоточен на юноше рядом с ним, в чьих глазах, казалось, было что-то похожее на старую вражду и интерес. — Когда я был ещё совсем ребенком, мой отец решил держать свиней. Обычно он скупал мясо у наших соседей и в других деревнях, но однажды ему на ум пришла мысль, что свой скот будет выгоднее. Тем более что подходящий работник как раз достаточно подрос, чтобы чистить свинарник и таскать корм. Так что по весне батя купил пару поросят в соседней деревне, и так у меня появились первые друзья. Во рту Иштвана стало кисло. Он уже мог догадаться, куда всё шло, и оттого сердце дворянина немного сжалось за того маленького, ещё невинного Эрика, которому не повезло привязаться к свиньям. Век зверей и без того был коротким, но у скота он был ещё короче — и заканчивался обычно от рук их же хозяина. — Гм... как их звали? — осторожно спросил Тот, боясь задеть старую рану. Возможно, у Эрика была более глубокая причина так жестоко относиться к животным, но, прежде чем Иштван успел развить эту мысль, юноша холодно усмехнулся над его ухом, чем вернул дворянина на землю. Да, он всё ещё говорил со своим Эриком. — Будто я помню, — Эрик поджал губы в лёгком раздражении, словно мысли о тех поросятах вызывали у него головную боль. — Мать разрешила назвать мне одного из них, и я выбрал что-то глупое. Арбуз, вроде бы. Порось круглый был такой, больше остальных. А другие... да хер его знает. Дворянин многозначительно кивнул, отчего мир перед его глазами слегка поплыл и закрутился. — Арбузы — это хорошо, — протянул Иштван. — Хочешь, возьмём один с кухни? Я слышал, что сейчас сезон. Со взглядом, полным снисходительной нежности, Эрик приобнял своего любовника за плечи и прижал ближе к своему тёплому боку. Редко когда Иштван позволял себе пить до такой степени, что терял хватку на собственном разуме, и только поэтому, думалось дворянину, юноша терпел его пьяным. Сам Эрик никогда не пил. Морщил нос каждый раз, когда кто-то ставил пиво или вино перед ним, и готов был драться с теми, кто считал его недостаточно мужественным из-за этого. Ему не нужно было ничего объяснять Иштвану — старые шрамы на его спине говорили лучше всяких слов, и сам Тот не был из тех, кто любил тормошить прошлое зазря. — Возьмём. Ты, наверно, устал совсем, да? Пошли спать, утром попросим этот твой арбуз... — Эрик потянул было его обратно в замок, но Иштван нахмурился и зыркнул на него чуть более трезвым взглядом, упершись ногами в землю. — Ты не договорил! Ne légy ilyen, я пьяный, а не тупой. Ты же не думаешь, что я тупой, верно? После этого вопроса молодой человек окинул Иштвана недоверчивым взглядом и цокнул языком в наигранном раздражении, а затем в совершенно детской манере сдвинул шаперон на глаза Тоту. — Конечно ты тупой. Самый большой идиот, которого я когда-либо знал. Или, скорее, самый маленький. Иштван невесомо пнул противно хихикавшего юношу, не сумев сдержать собственной улыбки, и поправил шаперон. Много лет назад он убил бы за то, чтобы Эрик был столь открыт и беззаботен с ним. Им потребовались долгие месяцы и годы совместной жизни, множество неудачных попыток, чтобы тугая пружина в юноше постепенно разжалась. Ведь, несмотря на то, что Эрик был воистину одержим Иштваном с самого начала, он словно не ожидал, что дворянину будет действительно интересно узнать его в ответ. Каждая крупица информации о его прошлом, каждый неуклюжий смешок и ответная шутка были для Иштвана дарами, которые он лелеял больше, чем деньги или драгоценности. Сердце Эрика было за́мком, поросшим густым непроходимым кустарником: юноша отдал себя без сомнений, оставил ворота открытыми, но, чтобы Иштвану нашлось там место, ему приходилось расчищать эти колючие заросли. И глядя на то, как звонко и свободно Эрик смеялся, как чарующе блестели его глаза, в которых не было и следа от пережитых в прошлом кошмаров, Иштван не сомневался, что этот труд того стоил. — Ха, ладно... — переведя дыхание, Эрик вновь посмотрел на свиней. Спящие животные даже не почесались из-за всего этого шума. — В общем, как я и сказал, тогда я считал тех поросят своими друзьями. Мне нравилось ухаживать за ними, это было приятным разнообразием после всей этой бесконечной готовки и уборки за отцом. Старый козёл даже мясницкий топор за собой мыть не хотел, а мать боялась крови как проказы. Вся грязная работа на мне была. Пока Эрик говорил, Иштван вернулся обратно к его боку и положил свою свободную ладонь на чужую, переплетая их пальцы. В перчатках Тот совсем не чувствовал тепла его рук, но чуть более сильное давление грубых пальцев это компенсировало. — Свиньи довольно быстро растут, если их откармливать, — сказал Эрик с важным видом, и Иштван пробормотал себе что-то под нос в согласии, за что чуть снова не оказался с шапероном, натянутым до носа. Теперь уже на его лице растянулась довольная ухмылка, заставившая Эрика закатить глаза. — Очень смешно. Знаешь, что ещё могут свиньи? Разум Тота был блаженно пустым и туманным от выпитого им вина, и даже то, что говорил ему Эрик, задерживалось там только со всей силой воли Иштвана. Он покачал головой и тут же пожалел об этом, забыв, как от этого всё начинает кружиться. — Если не кормить их достаточно долго, они съедят что угодно. Даже человека. Слова Эрика были сродни ведру холодной воды на голову. Сознание Иштвана мгновенно прояснилось, и неприятная дрожь отвращения поползла по его коже. Всё в нем воспротивилось этой идее. Его мыслительный процесс, должно быть, отразился на его лице, потому что юноша перед ним помрачнел и выпрямился, невольно напоминая старшему об их значительной разнице в росте. — Я узнал об этом из первых рук, так сказать, — зубастая улыбка, больше похожая на оскал, сверкнула в лунном свете, и Иштван вдруг заметил, как пересохло у него во рту. Неровный выдох сорвался с его губ, когда Эрик подтянул штанину на бедре и обнажил проходящий через лодыжку старый шрам от укуса. Ряд белых линий прерывался большими кругами от резцов, где острые клыки глубоко вонзились в тогда ещё детскую ногу. Он знал об этом шраме уже давно, однако никакие расспросы не приводили к ответу: Эрик старательно отмалчивался и переводил тему, боясь полностью открываться, и со временем Иштван перестал спрашивать, зная, что однажды узнает правду. И пускай он понимал, что шрам этот был очевидно от укуса какого-то животного, Тот и представить не мог, что оставила его свинья. — Они?.. — начал было Иштван, но слова комом застряли у него в горле, когда перед глазами возник образ его Эрика, совершенно беззащитного перед голодными тварями. Вскоре он понял, что этим комом была тошнота, и дворянину пришлось отступить подальше от загона, чтобы отдышаться. Если бы не вес чужой руки между его лопаток, он поддался бы панике, но присутствие Эрика помогло ему прийти в себя всего за пару минут. — Это был первый раз, когда я сбежал из дома. Далеко не ушёл, соседи нашли меня в их сарае через пару дней и вернули в семью, а мой отец... ну, он был зол, — низкий и мягкий как бархат голос юноши над его ухом каким-то невероятным образом успокаивал бешеное сердцебиение дворянина, хотя то, что он говорил, было максимально далёким от любого утешения. Иштван сосредоточился на осторожных круговых движениях, которые Эрик совершал на его спине. — Как оказалось, он даже не потрудился взять заботу о свиньях на себя, пока меня не было. Животные голодали и были по уши в дерьме, когда отец швырнул меня к ним в загон, и эти твари больше не видели во мне друга, который ухаживал за ними много месяцев. Понятия не имею, знал ли отец об этой их особенности, но они попытались меня съесть. Рычание вырвалось глубоко из груди Иштвана, и он обернулся к Эрику со смертельным огнем в глазах. Его пальцы схватились за ткань серебристой рубашки, будто от этого зависела его — или Эрика — жизнь. — Я убью его! Клянусь, я убью этого fasszopó, он- — Ты уже это сделал, Пишта, — спокойно отозвался молодой человек, взяв руки Иштвана в свои. Факел выпал из рук. Знакомое ласковое прозвище остудило пыл дворянина подобно луже, в которую упал факел, и он взглянул на Эрика полными печали глазами. — Ты убил его. Он больше не сделает мне больно, его призрак больше не преследует меня. Всё хорошо, Иштван. Ты спас меня. — Но разве этого достаточно? Если бы я знал, если бы пришел раньше- — То убил бы меня вместе со всеми остальными. Не обманывай себя, я прошу тебя. Мы оба знаем, как это должно было закончиться. Иштван не мог подавить дрожь и предательское жжение в глазах. Ему пришлось опустить взгляд в землю, чтобы Эрик не заметил этой короткой слабости, но сильные руки на его плечах очевидно были там, чтобы дать ему поддержку. Даже не десять лет назад это было совершенно немыслимо для Тота — держать кого-то столь близко, знать, что этот человек поселился в его сердце и имел всю возможную власть над ним. Десять лет назад Иштван Тот скорее удавился бы, чем позволил бы себе привязаться к кому-то, смягчиться и ослабнуть. Он бы не повёл и бровью, окажись среди множества тел в очередной разграбленной деревне один белобрысый мальчишка с оленьими глазами. Если бы не банальная удача, случайное стечение обстоятельств, напомнивших Иштвану о нём самом, Эрик был бы мёртв так же, как и его родители — и широкий шрам на руке юноши был вечным тому напоминанием. Сейчас он не мог представить себе жизни без Эрика, но мысль об этом не вызывала в нём отторжения или чувства предательства собственных идеалов. Иштван не сомневался в том, что без присутствия Эрика в своей жизни он не добился бы того, что имел сейчас. Возможно, тот другой Иштван, который своими руками лишил себя единственного счастья, уже давно был мертв и догнивал в какой-нибудь канаве. Возможно, этот Иштван, пьяный и озлобленный на весь мир, свалился в загон к голодным свиньям и никто в том мире даже не вспомнил бы его имени. Но в этом мире всё было иначе. Эрик был жив, и Иштван — счастлив. — Ты прав, kedvesem... — вскоре отозвался Тот и спрятал лицо в груди Эрика, обхватив его руками за пояс как ствол широкого дерева. Его даже не волновало, если случайный стражник или слуга заметит их в таком положении: Иштван нуждался в его присутствии больше, чем беспокоился о новой порции слухов. Как бы они ни скрывались, слухи были всегда. Комфортное молчание накрыло их обоих как звериная шкура в холодную ночь. Эрик вновь поглаживал спину Иштвана, играясь с его кудрями всякий раз, когда рука поднималась к затылку под шапероном, а дворянин с улыбкой вдыхал излюбленный им запах мяты, железа и чего-то, что было присуще только Эрику. Сложно было сказать, кто из них отстранился первым, но по тому, как потемнели глаза юноши, Иштван мог догадаться, что намечалось нечто крайне увлекательное. — Как думаешь, сильно расстроится фон Бергов, если все его свиньи вдруг, ну скажем, умрут? — спросил Эрик невзначай, и в его руке появился небольшой пузырёк с тем, что при их желании могло убить всех в этом замке. Кого-то кривая улыбка на его лице привела бы в ужас, однако Тот лишь улыбнулся юноше в ответ и последовал за ним до деревянной ограды. — Главное, чтобы он не обвинил в этом своих добропорядочных гостей, — Иштван снова облокотился на заборчик, наблюдая за тем, как Эрик вылил половину пузырька в корыто с водой. Свиньи, мимо которых он проходил, глухо ворчали и хрюкали во сне, но всё ещё не просыпались, не представляя, что их ждало. — Тогда нам следует вернуться в замок, о добропорядочный господин, — выбравшись из загона с удивительно чистыми ногами, Эрик выглядел так, будто ничего не произошло. Только яркие искры в глазах намекали на что-то убийственное, и чем больше Иштван в них вглядывался, тем теплее ему становилось, как от самого лучшего подогретого вина с пряностями. Иштван был сильным человеком, но сила его не была безграничной. Будто он был юнцом, впервые отведавшим чужих прикосновений и ласки, он потянул Эрика на себя и завёл в небольшой тёмный угол, куда не падал свет факелов. Поцеловать эти тонкие искусанные губы юноши было не меньшей необходимостью, чем обнять его немногим ранее, и Эрик никогда не отказывал ему в таких небольших прихотях. Им не всегда удавалось быть нежными друг с другом, и Иштван невольно ценил каждый такой момент. Приятно было никуда не спешить и просто насладиться моментом, даже если их жизнь была полной опасностей и могла оборваться в любой миг. Эрик зависел от него, но также был надёжной опорой и защитой, без которой Тот больше не мог представить свою жизнь, и вместе они могли противостоять любому шторму. Мягкое движение их губ вторило этой идее, руки прослеживали давно выученные линии тел как свои собственные. Они были продолжением друг друга, двумя частями одного целого, неспособные жить один без другого. И им не нужны были страсть, борьба и огонь чтобы поддерживать эту связь, хотя острота, конечно, иногда приветствовалась. Разорвав поцелуй, Иштван коснулся лба Эрика своим и в привычном жесте погладил его щеку, но быстро отпрянул. Наклоняться так низко не было удобным для юноши, даже если он молчал об этом, и в такие моменты любовь Тота к их разнице в росте слегка утихала. Едва ли не каждый мог похвастаться тем, что был выше Иштвана, и обычно дворянин ненавидел смотреть на людей снизу-вверх, однако то, как Эрик возвышался над ним подобно горе, вызывало в нём какие угодно эмоции кроме отрицательных. — Я... — Эрик попытался продолжить, но слова отказались выходить, и он отвернулся, скривившись от разочарования. Иштван наблюдал за борьбой на его лице с терпеливым принятием — тот факт, что Эрик даже задумывался о таких вещах и пытался сказать об этом, значил для Тота больше, чем любые витиеватые оды, которые влюбленные мальчишки могли исполнять под окнами своих пассий. За всю свою жизнь Иштван встречал несколько человек, походивших на Эрика: безжалостных, лишённых какого-либо раскаяния и чувств. Пугающих. Они не испытывали ни малейшей жалости, какими бы чудовищными ни были их действия, и обычно не приживались в его шайке, презирая необходимость подчиняться. Широкая улыбка, возникшая на мальчишеском лице Эрика в тот момент, когда он увидел свою родную деревню в огне, всё ещё порой всплывала в разуме Иштвана. Булькающий смех, холодный как сталь меча, которым Тот пронзил мясника и его жену, и почерневшие глаза со значками столь широкими, что Иштвану больше ничего не оставалось, кроме как утонуть в них. Глаза Эрика в ту ночь были огромны, и бушующее пламя отражалось в них, но даже близко не могло сравниться с адским огнем, живущим на самом дне его дикого взгляда. Ещё до того, как мальчик во все горло прокричал эти слова, заглушая собой вопли тех, кто ещё не умер, Иштван понял, что это был лучший день в жизни Эрика. После такого он просто не мог убить этого юношу или оставить его позади. И всё же, что-то в Иштване зацепило мальчишку, заставило его привязаться и даже полюбить старшего, хотя это казалось невозможным. В Эрике не было ни капли сострадания к любому живому существу, чужие слёзы вызывали у него смех и презрение, но вот он стоял перед Тотом и пытался сказать те три слова, что могли разрушать королевства и возвращать людей к жизни, потому что Иштван каким-то чудом вызвал в нём это чувство. Дворянин ненавидел быть причиной, почему его дорогой мальчик мучился. Глубокая складка залегла меж бровей Эрика, поджатые губы побелели от напряжения, и всем видом юноша показывал, как он был разочарован в себе. Но стоило Иштвану положить ладонь ему на плечо, как что-то изменилось в его глазах, и недовольство собой сменилось решительностью. — Kedvesem, тебе не обязательно... — начал было Тот, однако резко остановился, когда переполненный сырыми эмоциями взгляд Эрика встретился с его. Большие руки обхватили ладонь дворянина и сдвинули её ниже, прижимая её к груди юноши. Иштван не мог чувствовать тепла его тела или мягкости рубашки, особенно через перчатки, но он ощущал бешеный ритм сердца под своей рукой. Сердце Эрика колотилось о грудную клетку, посылая импульсы через изуродованные пальцы, и медовые глаза Иштвана заблестели в темноте. — Te vagy az életem értelme, — прошептал Эрик с силой, выверяя каждое слово. Его руки крепче сжали ладонь Иштвана, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. — Nem tudok… élni nélküled. — Эрик... — Иштван рвано выдохнул, не замечая, как пальцы его вцепились в рубашку Эрика и натянули её до треска ткани. Ему казалось, что вино только сейчас начало его опьянять, что он заснул и всё это приходило к нему в самом лучшем сне, который он когда-либо видел. Юноша почти никогда не говорил на венгерском, если это не было необходимостью, хотя понимал всё, что Тот говорил ему. Однажды Иштван даже видел, как он отдавал приказы половцам, но дворянин и представить не мог, что Эрик скажет ему на венгерском то, что не мог произнести на своем родном языке. Иштван не понимал, почему в его груди вдруг стало так тесно, но в то же время так невероятно легко, словно он мог взмыть в небо в ту же секунду. — Эрик, egyetlenem. — Szükségem van rád, Ištván. Soha sem akarlak elveszíteni. Soha... Обещай мне! Губы Иштвана были повсюду, словно от того, сколько раз он поцелует лицо Эрика, зависела его жизнь. В какой-то степени он чувствовал, что так оно и было, пока оставлял десятки невесомых поцелуев на острых скулах и выразительном носу юноши. Чувства переполняли его, туманили разум сильнее всякого алкоголя, но столь желаемые Эриком слова так и не не были произнесены. Они оба знали, что Иштван не мог обещать этого, так же, как и он не мог требовать такого обещания от Эрика. — Örökké szeretni foglak, — пробормотал Тот, спрятав свое лицо в плече юноши. Если Эрик и почувствовал, как его рубашка в этом месте стала влажной, он ничего не сказал об этом. — Amíg a halál el nem választ minket. Иштван не видел, как всего на мгновение лицо Эрика исказилось от боли, после чего вернулось к своему обычному состоянию. Устроив свой подбородок на макушке дворянина поверх шаперона, он тихо загудел в в согласии. Ладонь Тота все ещё лежала на груди Эрика, и он мог чувствовать, как удивительно быстро выровнялось чужое сердцебиение, словно этого бурного всплеска чувств никогда и не было. Это помогло Иштвану прийти в себя, и вскоре он отстранился со своей обычной улыбкой. То, что произошло между ним и Эриком, оставило дворянина с чувством необъяснимой легкости и ясности в голове — и, судя по тому, как едва заметно смягчились черты юноши, то не ему одному это пошло на пользу. — Пошли арбуз жрать? — спросил Эрик с ухмылкой, как будто рассказал одну из их общих шуток. Хотя, рассудил Иштван, оставляя последний короткий поцелуй на губах молодого человека перед ним, это могло стать такой шуткой. — Пошли. Но я хотел спросить… Эрик остановился и посмотрел на Иштвана с выразительно изогнутой бровью — настолько выразительно, что сам Тот не мог повторить это, как бы ни пытался. — Что в итоге случилось с теми свиньями? Которые покусали тебя? — дворянину было тяжело сохранить лицо беспристрастным. Мысленно он пообещал себе, что как только они доберутся до своих покоев, он зацелует каждый шрам, который могли оставить эти твари. Не ожидавший этого юноша удивлённо моргнул. Он уже сам успел забыть, что рассказывал эту историю, но Иштван всё равно облегчённо выдохнул, когда убедился, что этот вопрос не вызвал негативной реакции. — Я сразу убил ту, что вцепилась в меня, а остальных мне позволили зарезать через год, когда свиньи не могли стать толще и дали свое потомство. Иногда я специально лишал их ужина и скармливал им местных котов и собак, — отозвался Эрик задумчиво. Мысленно он вернулся в те времена, и довольная ухмылка заиграла на его губах. — Никогда ещё я не получал такого удовольствия от готовки. Это был самый вкусный ужин в моей жизни — ну, до того, как я встретил тебя, конечно. Иштван не сомневался, что щёки его слегка зарделись от удовольствия. Его не могло не радовать то, что Эрик наслаждался своими кулинарными талантами, даже если в начале жизни юноши это не было добровольным занятием. Смягчившиеся за годы бока дворянина громче слов говорили о том, как сильно он ценил готовку своего любовника. Он едва успевал держать себя в форме. — Как думаешь, будет ли безопасно попросить у фон Бергова немного свинины в дорогу? — спросил Иштван обыденном тоном, однако взгляд его упал на загон позади них. Вода в корыте сверкала под лунным светом; ничего не выдавало опасности, которую она таила. Если эти свиньи умрут от яда, мог ли он навредить тем, кто позже съест их мясо? Но на дне чёрных глаз Эрика плясали черти и пылали врата Ада, вновь напоминая Иштвану, с кем он связался на самом деле. — Да, я убедился, чтобы это было безопасно. Этот яд не оставит и следа после себя. Мы же не хотим, чтобы пан фон Бергов пострадал, верно? — тягучий как патока голос юноши развеял все сомнения дворянина. Эрик взял его за руку и повёл обратно в замок, подальше от загона и свиней, которые не увидят следующего рассвета. — Завтра на стоянке я приготовлю тебе пёркёльт, что скажешь? Они шли бок о бок, и даже если какой-то стражник видел их идущими к верхнему замку, они были слишком близко, чтобы можно было заметить их сцепленные руки. Иштван сжал ладонь Эрика и улыбнулся уголками губ. — Alig várom legkedvesebb Erik.