Путь через тьму

Сеульский компьютерный клуб. Вечер. Экран переливается зелёно-красным светом, воздух — перегрет, пахнет лапшой и энергетиками. Сонджэ, в толстовке, с наушниками наполовину снятыми, развалился за компом. Его руки на мышке, но фокус — не в игре. Рядом — Хан Джихо и Минсу, те самые школьные друзья, с которыми он раньше тусовался каждый день. Хан Джихо, подбивая его локтем: — Эй, ты с Анной уже сколько, год почти? Ну чё, она как в постели? смеётся грязно, не глядя в глаза Минсу, качая головой, добавляет: — Не верится до сих пор, что она выбрала тебя. Помнишь, я тогда говорил, что затащу её? А она взяла и вцепилась в тебя. фыркнул, глядя на экран, будто всё это — просто шутка. Сонджэ молчит. Сначала просто моргает, потом вырубает звук в игре и медленно поворачивает голову. Его лицо не злое, но такое холодное, как будто он мгновенно протрезвел. — Серьёзно? Это всё, что вы можете сказать про неё? Джихо пожимает плечами: — Да чё ты, просто спросили. Мы ж с тобой сто лет знакомы. Минсу добавляет уже немного с упрёком: — И вообще, ты с ней как связался — другим стал. Всегда с ней, про нас забыл. Из союза первым слился. Мы с Джихо думали, ты по приколу, а ты реально… ушёл. Сонджэ выдыхает, как будто решает — рвать или терпеть. Он молчит, смотрит на них в упор. Джихо отводит глаза. Минсу морщится: — Ты серьёзно так за неё топишь? Она же обычная девчонка. Поиграется и бросит. Таких как она полно. неожиданно наступает тишина. Даже шум вентиляторов и клавиатур будто приглушается. Сонджэ в этот момент уже стоит, но теперь медленно поворачивается. Его взгляд не горит — он ледяной. Всё легкомыслие слетает за секунду, остался только оголённый провод ярости и презрения. Он подходит к Минсу — ни слова, ни предупреждения. Резким движением хватает его за шкирку и давит вниз. Голова Минсу со звуком глухого удара врезается в клавиатуру. Клавиши разлетаются. Кто-то из соседей ахает. Джихо вскакивает: — ЭЙ! ЭЙ, СОНДЖЭ, ТЫ ЧЁ ТВОЮ МАТЬ?! Сонджэ держит Минсу, прижав его лбом к столу, лицо наклонено к его уху: — Скажи это ещё раз. Про неё. Хотя бы букву. голос тихий, хриплый от бешенства — Я тебя похороню прямо тут, Минсу. Под этой чёртовой клавиатурой. Минсу еле двигается, бормочет: — Я… я не серьёзно… Сонджэ отталкивает его, тот валится на пол, хватая воздух. В клубе уже суета, кто-то достаёт телефон. Сонджэ выпрямляется, проводит рукой по волосам и резко кидает взгляд на Джихо: — А ты чё молчишь? Он не ждёт ответа. Просто бросает: — Я найду себе других тиммейтов. И с этими словами он резко выходит, не оглядываясь. Поздний вечер. Больничная палата. Слабый свет от окна, где-то за окном шумит город. Палата почти пуста, только Анна, лежит под капельницей, в белой больничной пижаме. Лоб немного горячий, только недавно проснулась после дневной слабости. Дверь открывается тихо, но уверенно. Входит Сонджэ — с немного растрёпанными волосами, в своём повседневном уличном стиле: толстовка, кроссовки, руки в карманах. Он молчит, просто подходит, кидает беглый взгляд на капельницу, а потом — на неё. Его лицо расслаблено, будто не было никакой драки буквально 40 минут назад. Он мягко присаживается рядом на табурет и с лёгкой усмешкой: — Ну ты как? его голос пониженный, почти ласковый. Анна поворачивает голову, слабая, но улыбается сквозь бледность: — Хуже, чем обычно… но ты пришёл. глаза немного блестят — не от слёз, а от капельницы. Сонджэ чуть склоняется вперёд, облокачивается локтями на колени. Говорит тихо, почти лениво: — Конечно пришёл. Где мне ещё быть? Пауза. — У меня по расписанию: в 8 вечера — “сидеть рядом с Анной и смотреть, как она капается”. ухмыляется, будто ничего не случилось. Она хочет что-то сказать, но он опережает: — Не парься. Со мной всё норм. Просто катки дурацкие были, не поверишь, опять пикнули Pudge и пошёл весь треш. он делает вид, будто рассказывает о совершенно рутинных вещах. Анна первой нарушила молчание: — Врач сказал, что моё состояние становится лучше… она слегка улыбнулась, её голос был тише обычного, но искренний и мягкий — Говорит, это чудо. И правда… мне дышать стало легче. Сонджэ сдвинул брови — не из тревоги, а как будто стараясь скрыть слишком тёплую эмоцию. Он откинулся чуть назад, поставил одну ногу на другую, но взгляд от неё не отвёл. — Чудо, да? он криво усмехнулся, поворачивая голову к окну — Может, потому что я вчера тебе молча пожелал «не вздумай сдохнуть» — сработало. он повернулся обратно к ней, чуть склонив голову набок — Видимо, я теперь официально волшебник. Он хотел пошутить, чтобы не дать ситуации стать слишком серьёзной. Но всё-таки в его голосе сквозила настоящая радость — облегчение, о котором он сам себе не признавался. Анна чуть рассмеялась, потом кашлянула — коротко, но не тяжело. Сонджэ сразу вздрогнул и подался ближе: — Эй, осторожно. Ты чё, опять дразнишь судьбу? Она покачала головой, всё так же с мягкой улыбкой: — Нет. Я просто… рада, что ты здесь. У меня кроме тебя никого нет. Она повернула голову и встретилась с его глазами. — Ты единственный… кто не использует меня. Эти слова прозвучали просто, спокойно — без пафоса, без слёз. Но в них чувствовалась глубокая правда. Она не жаловалась. Она просто констатировала. Сонджэ чуть дернулся, как будто не ожидал этого. Его губы на секунду разжались — он хотел что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Он опустил взгляд, на секунду прикрыв глаза. — …Ты говоришь так, будто я — хороший человек. Он выдохнул и снова посмотрел на неё, почти серьёзно. — Ты малолетний преступник, знаешь?…хах, но что поделать, если родители такие достались. — она пожала плечами и смотрела на него. — Ага. Преступник. — он ухмыльнулся. — Я может и малолетний, но тебя-то никто не заставлял. Тебе ведь нравится. Сонджэ опустил глаза, замолчал. Впервые за всё время тишина потянулась между ними как что-то тяжёлое и холодное. Он встал. Не резко — будто знал, что каждое движение сейчас отзовётся эхом. Анна нахмурилась. — Что? Он не смотрел на неё. Застыл, будто собирался с мыслями. Потом всё же выдохнул и сказал: — Мне надо идти. Она будто не сразу поняла. Моргнула. Потом чуть приподнялась на подушке, голос стал глуше: — Идти? Куда? Сонджэ провёл рукой по волосам, наконец взглянул на неё. Глаза были серьёзные, как бывает редко. — Я больше не могу, Анна. Всё это. Он сделал жест, обвёл рукой её, капельницу, стены. — Я думал — справлюсь. Думал, будет пофиг, если ты будешь болеть, если будет тяжело. Но знаешь что? Ни хрена не пофиг. Он выдохнул, отводя взгляд. Он выглядел не злым, не холодным — растерянным. Таким его не видели почти никогда. Анна замерла. Потом медленно, очень медленно, шепчет: — Ты же… ты же сказал, что будешь со мной. Что мы пройдём через это вместе. Сонджэ сжал челюсть. — Я сказал… потому что хотел верить в это. Но, Анна, я не спасатель. Я не знаю, что с этим делать. Я прихожу, делаю вид, что всё нормально, но внутри — ни черта не нормально. Я задыхаюсь. Ты лежишь тут, говоришь, что у тебя никого нет кроме меня — а я не могу быть всем. Не могу. Я сам не знаю, кто я. Она смотрит на него. Медленно, как будто слова режут изнутри. — Ты хочешь оставить меня одну, зная, что у меня никого нет? Он молчит. Потом отвечает очень тихо: — Да. Это не звучит жестоко. Это звучит по-настоящему. Без силы. Без маски. Анна отворачивается к стене. Молчит. А потом уже другим голосом, глухим: — Тогда зачем вообще приходил? Сонджэ почти сразу: — Потому что… я всё равно тебя люблю. Проблема в этом. Он снова делает шаг назад. Глубоко вдыхает: — Просто мне кажется, ты выберешь остаться… даже когда всё горит. А я, видимо, всё-таки из тех, кто бежит. Он разворачивается. У двери замирает, не оборачиваясь: — Прости. Тишина. А потом — короткий, будто хриплый звук из её груди. Смех. Но без радости. — Знаешь… если ты когда-нибудь заболеешь, не жди, что я уйду. Он не отвечает. Просто уходит. И только когда дверь мягко закрывается, её лицо впервые дрогнуло по-настоящему. Не от боли физической. От чего-то гораздо глубже. Когда дверь закрылась, в палате повисла тишина. Такая звенящая, что в ней можно было услышать даже капли из капельницы. Анна всё ещё лежала на боку, отвернувшись к стене. Лицо каменное. Ни звука. Ни слезы. Потом — резко вдох. Слишком резкий. И сразу — ещё один, короткий. Прерывистый. Её пальцы вцепились в простынь, грудная клетка вздымалась часто, как будто воздух стал вдруг вязким и тяжёлым. Она попыталась сделать глубокий вдох — не получилось. Горло сдавило. Мир сжался до размеров одной больничной палаты. Стены начали казаться ближе, будто давили. Шепотом, почти беззвучно: — Нет… нет, нет… Руки дрожат. Глаза расширены, как у загнанного зверя. Сердце будто грохочет в ушах. Она тянется к кнопке вызова — пальцы скользят, не слушаются. Кнопка мигает, она нажимает, но голос в голове перекрывает всё: “Ты же сказала, что у тебя кроме него никого нет.” “Он знал это. И всё равно ушёл.” Грудь сдавливает, как будто стальная петля затянулась. Паника накрывает с головой — липкая, жгучая, без спасения. — Сонджэ… — хрипло, будто зов. — Не уходи, пожалуйста… я же… Голос ломается. Дверь не открывается. Никто не входит. Она больше не может дышать ровно. Пытается сесть — силы нет. Лицо заливает пот. Всё расплывается. И только тогда вбегает медсестра — встревоженная, с телефоном в руке: — Анна?! Ты слышишь меня? Голос будто из-под воды. Она не может ответить. Только слёзы текут по щекам — беззвучные, почти бессознательные. Медсестра подбегает, проверяет пульс, быстро вводит успокаивающее. Кладёт руку на её лоб: — Всё хорошо. Ты в безопасности. Сейчас полегчает. Я с тобой. Анна дрожит. Губы шепчут — едва различимо: — Он обещал… остаться… Месяц спустя. Школа Канхак. Всё будто по-прежнему. Коридоры, шум, хохот, запах булочек с первого этажа. Сонджэ сидит, развалившись на стуле у окна, с бутылкой колы в руке. На нём — тёмная куртка, капюшон спущен, волосы чуть отросли. Он снова кажется беззаботным. — Ты слышал? — говорит один из его ребят, кидая пакет с чипсами на парту. — Говорят, твоя красотка, Анна… ну, которая в Ынчане училась, — забрала документы. — А? — Сонджэ даже не смотрит, рассеянно ковыряя пальцем в телефоне. — Какая Анна? — Ну та… с которой ты зависал. Все же знали. Типа твоя была. Ходят слухи, что она улетела обратно в Японию. В комнате наступает тишина. Сонджэ медленно поднимает взгляд от экрана. Моргнул. Переспрашивает, будто не расслышал: — Что? — Японка. Анна. Сказали, улетела. Типа совсем. Забрала документы, паспорт… Всё, по ходу. Парень снова смеётся, не придавая значения: — Прикинь, какие у неё проблемы с башкой были, да? Хоть симпатичная. Но Сонджэ уже не слушает. Мир будто сжал его в точку. Он встал. Резко. Стул с грохотом отлетел назад. Парни замерли: — Эй, всё норм? Сонджэ молчит. В его лице нет привычной ухмылки. Глаза потемнели, но не от злости — от чего-то более глубокого. Он выходит из класса. Молча. Быстро. Сначала просто идёт, потом ускоряется. На лестнице кто-то окликает его: — Э, Сонджэ, ты куда? У нас же— — Заткнись. — почти шепчет. — На минуту, просто заткнись. Он выходит во двор, где прохладный воздух. Опирается о перила. Закрывает глаза. Дышит. “Она уехала. Не попрощалась.” “Ты даже не извинился.” Он достаёт телефон. Открывает чат с ней — тот, что остался непрочитанным уже тридцать один день. Последнее сообщение от неё — “я всё ещё жду, когда ты вернёшься”. Без ответа. Руки дрожат. Он включает авиарежим. Потом выключает. Звонит. Абонент недоступен. Он набирает ещё раз. Этот номер больше не обслуживается. Пальцы сжимаются в кулак. Он медленно прислоняет лоб к холодному перилу и выдыхает: — Я же сказал “прости”, разве нет?.. Нет. Он не сказал. *** Мама вернулась рано — запах дешёвых духов и сигарет был как всегда первым, что входило в комнату. Анна уже не вздрагивала. — О, ты дома? — голос проскальзывал, как нож по стеклу. Анна молча кивнула.  Мама бросила сумку, скинула туфли и уселась на диван, закинув ногу на ногу. — Ты знаешь, ты стала странной. Вечно молчишь. Ночами не спишь. А вчера я посмотрела твой телефон, пока ты дрыхла. Анна вздрогнула. Повернулась резко: — Ты… что? — Расслабься. Мамочка просто хотела знать, не встречаешься ли ты с каким-нибудь психом. — Она хмыкнула. — Но оказалось всё интереснее. Там целая галерея. Один и тот же парень. В каждой второй фотке — он. Ты будто его обожаешь. Анна отвернулась. Сжала зубы. Молчит. — Кто он? — мама встала, подошла ближе. — Этот пацан. Он бросил тебя? Анна не отвечает. Мама склонилась ближе, уже шёпотом, с оттенком яда: — Ты же не собираешься из-за какого-то мальчишки страдать всю жизнь, да? У тебя даже семьи нормальной нет. Он бы всё равно тебя бросил. Такие, как ты, никому не нужны. Анна подняла на неё взгляд. В глазах — не злость. Боль. Чистая, прозрачная. — Тогда зачем ты вообще родила меня? Тишина. Мама отвернулась, скривившись: — Чтобы кто-то остался, когда всё рухнет. И ушла на кухню. Анна осталась сидеть на полу. Одна. В руках — снова телефон. На экране — фотография: она и Сонджэ, он целует её в висок. Тот редкий момент, когда он был по-настоящему с ней. Она нажимает «удалить». Палец замирает. Нажимает ещё раз. Фотография исчезает. Одна. Но впервые — будто немного легче дышать. Из кухни доносится грохот сковородки, потом — голос матери, чуть с хрипотцой, как будто с похмелья: — Слушай, Анна… — будто между делом, как будто речь о погоде. — У тебя характер, как у меня. Такая же закрытая, гордая… только это всё чушь. Я ведь тоже когда-то мечтала. Тоже думала, что “любовь” что-то значит. Пауза. Потом снова, громче: — Но я тебе скажу как есть. Ты будешь помогать мне. Анна замирает. Медленно поднимает голову. Мать продолжает уже почти спокойно: — Ты станешь проституткой. Всё равно к этому придёшь, не упрямься. Тебе уже можно. Вон взрослая, симпатичная. Будешь зарабатывать, а не жить в фантазиях о пацане, который уже давно трахает другую. Анна встаёт. Резко. Телефон падает с колен на пол. Мама выглядывает из кухни с сигаретой в зубах: — Нечего учиться, оно тебе нахрен не нужно. Мир не про мечты. Мир про выживание. И чем раньше поймёшь — тем легче будет. Как только начнёшь работать, никакой парень тебе не понадоб— — Заткнись. — голос Анны ровный, но холодный. Глаза стеклянные. Мама замолкает на полуслове, удивлённо моргает. Анна делает шаг ближе, медленно, как будто говорит из самой глубины: — Ты хочешь, чтобы я стала тобой. Но я — не ты. Я ещё могу быть другой. — Ага, “другой”. И что ты будешь делать, принцесса? Выйдешь на улицу и скажешь: «возьмите меня, я умная»? — Нет. Я выйду на улицу, пройду мимо баров, мимо тебя — и больше никогда не вернусь. Анна разворачивается. Поднимает телефон с пола, засовывает его в карман. Хватает рюкзак. Мама смеётся. Горько, из носа: — Твоя наивность долго не протянет. Ты вернёшься. Всё возвращаются. Анна смотрит на неё через плечо. — Нет. Ты просто хочешь, чтобы хоть кто-то остался с тобой в этом аду. Но я ухожу. Даже если мне придётся самой превратиться в чудовище — я не стану тобой. И она выходит. С гулом захлопывается дверь. Сырая мостовая блестит от недавнего дождя. Анна идёт быстро, с рюкзаком за спиной, опустив голову. Капюшон натянут, руки сжаты в карманы. Глаза — сухие, но дыхание прерывистое. Она не знает, куда идти. Главное — не обратно. Останавливается у автомата с напитками. Достаёт мелочь — пальцы дрожат. Нажимает кнопку, и жестяная банка с глухим звуком падает вниз. — Йо, это кто у нас тут? — голос сзади. Глухой, чуть насмешливый, узнаваемый. Анна вздрагивает, разворачивается. На другой стороне улицы — два парня. Высокие, в чёрных куртках. У одного — сигарета в зубах, другой держит телефон, но уже убирает его в карман. Оба выглядят так, будто с самого рождения росли среди крови и улицы. Это её старшие братья. — Ни хрена себе, Анна. — говорит старший. — Ты выглядишь как будто сбежала из клиники. Всё нормально? Она не отвечает. Только кивает, крепко сжимая банку в руке. Младший из них, подходит ближе, чуть склоняя голову: — Чё, опять с мамкой сцепились? Молчание. — Она тебе опять про «работу» начала? Анна молча кивает. Старший цокает языком: — Эта старая сука всё ещё живёт в своих мёртвых фантазиях. Он достаёт из кармана зажигалку, прикуривает новую сигарету. — Пошли с нами. Не возвращайся к ней. Сегодня будешь у нас. Анна поднимает взгляд. Медленно. — Где “у вас”? — На старом складе. Мы теперь работаем с «Куро-синкай». Есть место. Она напрягается: — Это… бандформирование. — Это — способ выжить, Ан. — старший смотрит прямо. — Ты думаешь, у тебя есть другие варианты? Младший отводит взгляд, чуть мягче: — Просто побудь с нами сегодня. Без всего. Хочешь — молчи. Хочешь — спи. Но не будь одна, окей? Анна стоит. Грудь вздымается. Она медленно опускает банку на автомат. — Хорошо. Старший кладёт руку ей на плечо. Не грубо, но тяжело, как вся эта жизнь. — Умничка. Они идут втроём. Впереди — не спасение, но, может, хотя бы пауза от боли. Анна идёт между ними. Не оглядывается. Несколько месяцев спустя. Заброшенное помещение — база Куро-синкай. Дым сигарет висит в воздухе, перемешиваясь с запахом дешёвого саке и гари. Где-то на фоне гремит музыка — басы, искажённые через старые колонки. Анна сидит на полу, прислонившись к стене. Капюшон натянут, губы чуть поджаты, в пальцах — сигарета. Под ногами — бутылка, почти пустая. В глазах — ничего. Просто пустота. Она смотрит в точку, будто всё остальное перестало существовать. Старший брат заходит в помещение, осматривая её. У него на лице — смесь раздражения и боли: — Опять ты здесь одна. Где был тот врач? Ты же говорила, тебе нужны капельницы. Анна делает затяжку. Говорит хрипло: — Не нужны. — Анна… — Сказала — не нужны. Я уже мертва, просто чуть позже, чем по расписанию. Он сжимает кулак, но не говорит больше. Просто отворачивается. Младший брат заходит следом. Видит её, с полупустой бутылкой, и выдыхает: — Чёрт. Ты выглядишь, как будто тебя перемолола мясорубка. Анна усмехается, цинично: — А я и есть фарш. Только не для супа, а для уличных собак. Он присаживается рядом. Тянет у неё сигарету, делает затяжку. — Хочешь знать, что говорят о тебе внизу? Что ты стала “лёд с голосом ангела”. И что тебя лучше не злить. Старший кидает сзади: — А ещё, что ты теперь как мы. Только хуже. Анна усмехается, почти горько: — А ведь когда-то я мечтала учиться.  Пауза. Потом — тихо: — А потом один парень сказал, что будет со мной всегда. И ушёл. А мама предложила мне продать своё тело. А вы, братья мои, — дали мне бутылку и сказали: “добро пожаловать в стаю”. Старший брат не выдерживает: — Мы тебя вытащили из ада. Анна поворачивает голову. Смотрит на него прямо, без эмоций: — Нет. Вы просто показали, что ад — это дом. И он внутри. Они замолкают. Впервые за долгое время никто не знает, что сказать. Младший брат осторожно: — Ты правда перестала лечиться? Анна кивает. Глаза остаются стеклянными. — А зачем? Чтобы снова поверить, что жить — это хорошо? Чтобы снова любить? Я видела, что бывает, когда любишь. Она бросает окурок на пол и гасит его подошвой: — Теперь я умею только выживать. Анна возвращается. Шаркает ботинками по коридору, кидает куртку на пол, зажигает сигарету, не снимая кроссовок. На ней порванные колготки, юбка с чужими пятнами, под глазами — темные круги. В ушах наушники, но музыка давно не играет. Мама — за столом, с телефоном в руке и полупустой рюмкой. Ногти облуплены, взгляд раздражённый. — О, вернулась, падшая девочка. Надеюсь, день прошёл продуктивно. Анна не отвечает. Проходит мимо, достаёт из холодильника бутылку воды. — Эй. — мама снова говорит, как будто между делом. — Тебе кто-то звонил. По-корейски пиздел. Анна, Анна… как попугай. Я нихрена не поняла. Сбросила. Анна замирает. Рука с бутылкой остаётся на полпути к губам. Вода внутри колышется. — Что ты сказала? — Ну, какой-то парень. Голос молодой. Корейский. Орал твоё имя. Два раза звонил. Я ж не оператор, сбросила. Сердце Анны будто пропустило удар. Пульс в висках — глухо, отчётливо. Она роняет бутылку — вода растекается по полу, но ей плевать. Это был он. Сонджэ. Голос в голове: “Анна… Анна…” “Ты же сказала, что у тебя кроме него никого нет.” Губы дрожат. Пальцы сжимаются в кулак. — Когда? — Часа два назад, может. Номер странный, с плюсиками. Не запомнила. Мама смеётся. — Может, твой красавчик вспомнил, что ты существуешь. Скучает, бедняжка? Анна разворачивается. В глазах — ледяной блеск. — Где телефон? — А зачем тебе? Уже поздно. И вообще, не твой он больше, я за него плачу. — Где. Телефон. Мама закатывает глаза, протягивает его. Анна выхватывает, почти рвёт из рук, нажимает экран — звонков нет. Все удалены. — Ты стёрла?! — голос дрогнул. — Конечно. Чего его слушать, если ты даже не отвечаешь сама? Анна делает шаг назад. Сжимает телефон в руке. Он, возможно, впервые за всё это время попытался её найти. Позвонить. А она… была занята тем, чтобы стать мёртвой. Мама фыркнула, откидываясь на спинку стула: — Да прекрати, Господи. Один звонок. Он что, тебе жизнь спасёт? Анна сжимает кулаки. Плечи трясутся. Потом вдруг, резко, громко — почти крик: — МАМА! Та вздрагивает. — Зачем ты это сделала?! Я же твоя единственная дочь! Слёзы наворачиваются в глаза, голос трескается: — Я… Я ведь умираю… У меня смертельная болезнь, ты понимаешь?! Я перестала лечиться, потому что всё внутри уже умерло, а ты… ты даже не дала мне услышать его голос! Мама замолкает. Смотрит, как будто в первый раз видит, насколько сломана её дочь. Анна продолжает. Уже тише. С каждым словом будто теряя воздух: — Он был единственный… единственный, кого я по-настоящему любила… сильнее всех… до конца… И ты… просто… стёрла это. Как будто ничего не значит. Она опускается на пол, как будто ноги больше не держат. Сидит на холодной плитке, всё ещё сжимая телефон в руке, из которого больше ничего не звучит. — Я даже не знаю, что он хотел сказать… Может, он… Может, он всё ещё… Тишина. Она прижимает телефон к груди, как будто это — последний шанс согреться. Мама смотрит на неё. Без слов. Без оправданий. Только с тяжёлым, невыносимо пустым лицом. Но Анне уже всё равно. Она просто шепчет: — Мне осталась, может, пара месяцев. Или меньше. И ты… сбросила моё последнее “может быть”. Несколько секунд — только дыхание. Потом — резкое движение. Она вскакивает, начинает рыться в куртке, потом в рюкзаке. Мама наблюдает с усталой скукой, будто не понимает, что происходит. Анна швыряет стул, заглядывает под стол, вытаскивает ящик шкафа, потом резко оборачивается: — Где моя карта?! Мама моргает: — Какая ещё карта? — Моя банковская карта! ТА, ГДЕ ДЕНЬГИ ОТ ПАПЫ! Я знаю, что она была в конверте. В коробке с письмом. Где она?! Мама закуривает. — Я взяла её. Ты всё равно только бухаешь и куришь. Я думала, тебе уже всё равно. Анна замирает. Потом — медленно, медленно подходит ближе. — Скажи, что ты не сняла всё. Скажи, что они ещё там. Мама делает затяжку. Говорит спокойно: — Я взяла немного. Нужно было погасить долг. И… — СКОЛЬКО?! — Анна срывается. — Ты сняла всё?!! — Я мать. Имею право. Ты ж сама говоришь, что скоро сдохнешь, на кой тебе деньги? У Анны в глазах — не ярость. Паника. Она кидается к полке, достаёт другую сумку, начинает перерывать бумаги. Швыряет их. Дыхание сбивается. — Мне нужно в Корею. Прямо сейчас. Я уеду. Я найду билет. Я найду номер. Я… Она почти бормочет, как мантру: — Он звонил. Значит, он ещё что-то чувствует. Значит, я ещё могу… Я ещё могу… — Девочка, очнись, — мама смотрит на неё, затянувшись. — Куда ты в таком виде? Кто тебя там ждёт? Анна резко разворачивается: — Не ты решаешь, кто меня ждёт! И не ты будешь решать, куда я поеду. Она подбегает к двери. Останавливается. В глазах — безумная смесь боли, надежды и отчаянной решимости. — Если ты сняла все деньги… Я всё равно поеду. Хоть на чёртов грузовик заберусь. Но я уеду. В Корею. К нему. И хлопает дверью. Слишком резко. Как будто боится, что если не выйдет сейчас — то больше не выйдет никогда.