Бьякурен (Бьякуя/Рендзи) и поэзия

Весна пришла в Общество Душ незаметно. С каждым днём становилось теплее, и лёгкие лепестки сакуры начинали свое вечное странствие в воздухе, кружа в небесном танце над белыми крышами седьмого округа. В этот сезон главнокомандующий Кёраку решил возродить древнюю традицию — ханами и поэтическое состязание капитанов, когда каждый участник должен был представить хокку или танка, посвящённые весне, сакуре… или чувствам, скрытым под сдержанным обликом синигами. Рендзи стоял среди других лейтенантов. Он не слушал стихи. Он смотрел на человека в центре, в белой хаори с высоким воротом, на человека с безупречным профилем. На Кучики Бьякуя. Рендзи не мог сказать, когда именно всё это с ним началось. Возможно — в ту весну, когда Бьякуя вдруг стал приглашать его пить сакэ. Не сдержанно, из вежливости, а… по-товарищески. Возможно — в тот вечер, когда он впервые услышал, как капитан искренне смеётся. Неожиданно высоко, совершенно противоположно его низкому голосу. А, может, всё началось ещё раньше. Просто Рендзи сопротивлялся. Старался не видеть. Потому что это было глупо. Он — простой парень из Руконгая с татуировками, кривым почерком и дурной привычкой хлопать дверьми. А тот — нет, не бог, конечно. Просто человек, слишком красивый, слишком правильный, слишком недостижимый, чтобы на него можно было смотреть так долго, как смотрел Рендзи сейчас. Но это случилось. Он влюбился. По-дурацки. Безнадёжно. До дрожи. И — да, чёрт возьми — весна была виновата. Церемония продолжалась. Капитаны по очереди выходили на сцену, читали свои танка — кто с достоинством, кто с лукавством. Рендзи не запомнил ни одного. Всё слилось в шелест бумаги, в звон чашек, шум зрителей. До того момента, когда вышел он. Тайчо. Кучики Бьякуя медленно встал на середину сцены. Его хаори чуть колыхалось на ветру. Он не делал пауз, не смотрел в зал, не играл на публику. Просто прочитал. "Молчит самурай — Но в огне алой пряди Спрятана весна. Второй лишь по званию, В сердце — всегда первый." Рендзи будто сделали подсечку. В нём что-то дрогнуло — не дыхание, не мысль, а та стена, благодаря которой держалось всё его притворство. Он был только лейтенантом. Только другом. Только подчинённым. И делал вид, что не замечает — ни взглядов, ни намёков. Но сейчас — не мог не услышать. Каждое слово было как удар меча — точно, невозвратимо, слишком... Слишком. Он почувствовал, как внутри вспыхивает — гнев, стыд, восторг, страх. Всё сразу. Хотел встать, уйти, обернуться, засмеяться, закричать — но остался сидеть. А потом, когда дыхание понемногу востановилось, Рендзи понял: вокруг стало тише. Он чувствовал на себе взгляды. Как тени, падающие на спину. Невысказанные. Тёплые и холодные. Удивлённые. Осуждающие. Заранее знающие. Рендзи был под прицелом, словно стих сорвал с него одежду. И всё же — сердце билось ровнее, чем минуту назад. К презрению руконгайцу не привыкать. Если это — правда… если Бьякуя и вправду сказал это вслух, здесь, перед всеми, — значит, в нём, как минимум, есть такая же безрассудность. Значит, они… не так уж и разные. И — странно — ему вдруг захотелось ответить тем же. Не по-своему, не грубо. А красиво. Хоть как-нибудь. Хоть раз. Рендзи никогда не был поэтом. В Академии преподаватель литературы только морщился: «Слишком прямолинейно, Абарaй-кун. Где тень за словом? Где воздух между строк?» А теперь — впервые — ему хотелось сказать то, что нельзя выкрикнуть. Только выдохнуть. Написать. И — отдать. Ему. *** Праздник закончился вежливыми прощаниями. Капитаны расходились, один за другим . Ветер поднимал одинокие лепестки, бросал их на обрывки стихов, забытых в спешке. Рендзи остался. Он не ушёл. Как не уходит с поля боя тот, кто что-то забыл сказать. Он ждал. И Бьякуя — вышел. Не сразу, но тоже один. Ночь уже полностью вступила в свои права. Дальний двор, крошечный мостик через ручей, свет фонаря, заплутавшего в бамбуке. И — они двое. Казалось, что воздух между ними был натянут, как тетива. — Тайчо, — сказал Рендзи. Не как лейтенант. Как человек, у которого что-то в груди давно просилось наружу. — Можно мне... ответить? Рендзи протянул свиток — короткий, плотный, тёплый от ладони. Слова дались трудно, и это было видно: почерк неровный, но аккуратный; ни пятен, ни клякс — выводил каждый символ медленно. Не ради красоты, не ради формы. Ради смысла. Ради него. Он не умел писать изящно — но хотел, чтобы Бьякуя понял: всё, что вложено между строк, написано не пером, а сердцем. "Не знал — и сгорел. Сказал бы ты это мне не среди толпы... Но, раз ты не испугался — не смею молчать и я." Бьякуя стоял спокойно. Но взгляд у него был совсем не холодный. Он чуть склонил голову. И сказал — негромко: — Прямота — не в моём духе. Но, видимо, ты был хорошим учителем. И на этих словах улыбнулся. Легко. Словно позволил себе роскошь — на один миг быть только собой. Он шагнул ближе и коснулся руки. Не всей ладони — только запястья. Но этого было достаточно, чтобы ток пробежал по коже. — Ты снова зажёг меня, Абарaй. И теперь мне не хочется — гаснуть. Капитан не просил ответа. Он просто провел пальцами по ладони, медленно, словно позволял другому успеть привыкнуть к этому новому движению. И Рендзи не сказал ни слова. Только крепче сжал предложенную ладонь, переплетая пальцы. Как берут то, что давно ждут. И как берут только один раз — навсегда. *** Прошёл месяц. Тишина между ними больше не звенела — теперь в ней было что-то уютное. Первые шаги — сделаны. Первые страхи — пережиты. Первые слова — остались в памяти, но больше не мешали говорить. Рендзи проснулся первым. Солнце уже светило, но мягко — так, как бывает весной, когда ещё прохладно, но птицы уже поют слишком громко. Он чувствовал, как внутри него распускается нечто странное: не страсть — она была ночью. И не благодарность — это было бы слишком мало. Это…Так трудно описать. Бьякуя спал, повернувшись спиной, волосы распущены и чуть спутаны, — от такого домашнего вида щемило в груди. И каждый раз Рендзи удивлялся, насколько капитан живой. Не статуя — человек. Он поднёс руку к щеке Бьякуи — не дотронулся, просто провёл рядом. Иногда Рендзи всё ещё не верил, что может. Позже, уже в саду, они сидели рядом. На веранде. Перед ними стояли простые чашки. Чай уже почти остыл, но никто не пил. — Ты опять недоволен вкусом? — спросил Бьякуя. — Нет, просто... не хочется, чтобы утро заканчивалось. Бьякуя не ответил сразу. — Ты стал говорить тише, — наконец сказал капитан. — А ты — говорить чаще. Они оба посмотрели на сад. Там за забором щебетала птица, и кто-то из патруля, далёко, выкрикивал команды. Но здесь, на веранде, время текло медленно. Бьякуя чуть повернулся, и, не глядя на Рендзи, сказал: — Я написал тебе ещё танка. И сразу, без лишних слов, начал говорить — ровно, спокойно, с той особенной интонацией, от которой у Рендзи всегда замирало в груди. "Сад много лет рос без цветов и без плодов. Ты — цвет с корнем крепким, упрямо пророс вглубь, там, где я хранил только лёд." Рендзи выдохнул. Это было уже второе стихотворение. Второе, адресованное ему. И Рендзи всё ещё не привык к мысли, что кто-то сочиняет для него стихи. Тем более — Кучики-тайчо. Он хотел сказать что-то в ответ — шутливо, серьёзно, признательно, но слова всё не приходили. Только внутри было странно тепло. *** Они не спешили. Допили чай. Сидели ещё немного на веранде. А потом день начался как обычно: бумаги, подписи, короткие перепалки с патрульными и посланниками из других отрядов. Только теперь — было иначе. Рендзи поймал себя на том, что улыбается, заполняя отчёт. Хотя причина была точно не в отчётах. *** Он написал ответное стихотворение вечером. Сначала — по привычке — чертыхался: чернила плохо сохнут, бумага скользкая, строки плывут. А потом — будто что-то отпустило. Слова сами начали выстраиваться. Он не был поэтом, его учитель литературы в Академии морщился каждый раз, когда Рендзи открывал рот. Но сейчас — писать вдруг стало легко, как дышать. Будто стихотворение само сложилось... Рендзи не показал его сразу. Сложил свиток и отложил — как чай, который сначала должен настояться. Но внутри уже разливалось странное спокойствие. Такое бывает, когда знаешь — тебя услышали, и поэтому ты хочешь и дальше говорить. *** Позже, уже в тени веранды, солнце косилось сбоку, и воздух пах свежей травой, бумагой и чем-то горьким, что Бьякуя вновь заварил вместо обычного чая. — Ты утомлён, — сказал тайчо просто, не вопросом — фактом. — Немного, — Рендзи потер лоб и усмехнулся. — Но… я тоже кое-что написал. Он достал из-за пояса свиток — тонкий, чуть мнущийся. Не из дорогой бумаги. Просто то, что нашёл под рукой. Бьякуя слушал, не отводя взгляда. "Стою на снегу — вижу белый цветок . Я — алое клеймо. Но если ты — зов без слов, позволь мне быть ответом..." Несколько секунд — тишина. Даже птицы смолкли. Бьякуя кивнул и усмехнулся — едва заметно. И сказал: — Значит, я тоже цветок, только белый? Логично. Рендзи смущённо засмеялся. — С голубым оттенком. Пауза. Потом Бьякуя налил чай, подал ему чашку. Руки их чуть коснулись. — Спасибо, — сказал он. — Юмор я понял, да, выходит так. Рендзи пил медленно, чувствуя, как всё внутри него словно расправляется. И мысли, и тело, и то странное чувство в груди, к которому он ещё не привык. Он думал, что если у них с тайчо что-то и будет, то… ну, что-то постыдное. Грязный секрет. Может, именно это останавливало Абараи от первого шага. И когда Бьякуя посмотрел на него с этим лёгким выражением — между ухмылкой и мягкостью — Рендзи понял: Он бы мог писать так каждый день. Пусть коряво. Пусть не в рифму. Потому что любить Бьякуя Кучики ему необходимо — как и дышать.