Магия на медленном огне. Книга первая: Вкус силы

У каждого из четырёх священных дней был свой вечерний ритуал — особый, под стать богу, которому он посвящён, и тому, что тот приносит в этот мир. В первую ночь, собравшись у костра, все делили еду, угощая друг друга, благодарили Алтэя за плодородный год и закапывали пару семян вдали от дома — напоминая себе, что дары богини даны не ради личной наживы, а во имя общего блага и процветания. Во вторую ночь славили Кахона: люди всматривались в своё отражение на тихой воде под лунным светом, чтобы не забыть, кем они были и кем стали. Затем умывались — словно впитывая знания, что веками жили в глубинах озёр и рек. В третью ночь обращались к Эрайсу. Всё, что накопилось старого и ненужного, бросали в пламя, избавляясь от груза прошлого. После этого, один за другим, прыгали через костёр, символизируя решимость сделать шаг вперёд — в новую жизнь. В четвёртую ночь просили Тенейлу о переменах… или, наоборот, о стабильности. Те, кто жаждал изменений, бросали перья по ветру — показывая, что готовы быть унесёнными в неизвестность. А те, кто хотел остаться в привычном, клали маленькие камни себе под ноги — словно укрепляя почву под собой, отказываясь сдвигаться с места. Так завершался круг — цикл года — и наступал особый день. День без зимы, без весны, без богов и забот. Только праздник, только веселье, вкусная еда, звонкая музыка, искристое вино. День, когда позволено всё забыть и просто быть. Просто жить. И именно этим мы сейчас планировали заняться. Завершив последний ритуал с перьями, которого так долго ждала Вайка, — мы с ней направились в центр деревни. Там уже вовсю кипела жизнь. Зейна осталась в лагере — присматривать за всем, прикупив себе заранее небольшой бочонок эля. На прощание она пригрозила нам кулаком, хмыкнув с улыбкой: — Только без глупостей! Центральная улица деревни была почти неузнаваема. Повсюду суетились люди: кто выносил скамейки и столы, кто таскал миски, скатерти, хлебные корзины, кто просто кружился в танце под хмельной напев. Местные сносили всё, чем могли угостить: дымящиеся горшки с тушёными корнеплодами, домашний хлеб, бочонки с соленьями, пироги с орехами и вареньем. Всё — щедро, от души. Пахло печёной мукой, мёдом и дымом костров. Кто-то, не забыв о красоте, нарвал первых полевых цветов и разложил их по столам, словно напоминая — весна уже тут. Одни пели, другие стучали в бубны, кто-то хлопал в ладоши в такт. Казалось, из-за отсутствия детей праздник решили сделать особенно шумным — чтобы хоть немного заполнить пустоту. Но стоило к толпе взрослых подойти двум неизвестным детям, музыка оборвалась. На нас тут же обратили внимание. Взгляды были не враждебные — скорее весёлые, слегка любопытные. Один плотный мужчина с большой кружкой эля встал, качнувшись, и крикнул: — Проходите, гости дорогие! Не стойте, празднуйте с нами! Музыканты заиграли с новой силой. Почти сразу к нам подскочили две женщины в белых льняных платьях, расшитых синими и красными нитями. Они весело смеялись, кружились и, подхватив Вайку за руки, вытащили её в танец. Я остался стоять в одиночестве, неловко переминаясь с ноги на ногу. И тут сзади на плечо легла чья-то тяжёлая рука. Я обернулся и увидел настоящую гору — мужика с густой чёрной бородой, шириной с два человека и ростом под два метра. Он хмыкнул: — Ты чё стоишь? Тебя ж уже пригласили! — и, не дожидаясь моего ответа, поднял меня, словно тряпичную куклу, и усадил себе на плечи. — Держись! Он рванул в пляс за остальными, пока я пытался хотя бы не свалиться. Народ смеялся, кто-то хлопал, а музыка только разгоралась. Всё вокруг гудело: гудели песни, дым от жаровен и жареного мяса, запахи, смех, крепкий деревенский мёд, фруктовые настойки. Кто-то притащил запечённого поросёнка, другого встретили восторженные оклики, когда увидели огромного сома на деревянном блюде. Горшки с похлёбкой, караваи, целые горы пирогов... От разнообразия запахов и видов у меня громко заурчало в животе. Мужик, на плечах которого я сидел, тут же услышал это и радостно заорал: — У нас тут голодный парнишка! Но чтобы есть — сначала спой! Музыка резко оборвалась. Я замер. Все обернулись и уставились на меня. В горле пересохло, сердце колотилось, как кузнечный молот. Петь? Я? Мне проще пирог из сорока ингредиентов испечь или пятерых накормить в чистом поле, чем перед толпой хоть строчку вытянуть. Но тут я увидел её. Вайка стояла в толпе, чуть прищурившись, и улыбалась. А потом громко закричала: — Давай, Нут! И это будто зажгло искру. Кто-то рядом подхватил, потом ещё, и вот уже, казалось, вся деревня скандировала моё имя. Делать было нечего. Я глубоко вдохнул и сказал себе: этот день должен остаться с нами навсегда. Я попросил музыкантов сыграть что-нибудь простое, подстроиться — и запел: --- Не стены держат дом родной, Не крыша — от беды. А голос тёплый за окном И детские следы. Там пахнет хлебом и дождём, И садом у ворот, Где каждый взгляд — как свет во тьме, А голос — звон колоколов. И если путь ведёт во тьму — Я вспоминаю — и иду. Я не один, я не слепой — Со мной мой дом, он за спиной. Те, кто со мной — моя броня, Моя молитва, суть огня. И пусть весь мир пойдёт вразнос — Семья поможет поднять нос. И даже если всё сгорит — Я заново его сложу. Пока вы рядом, и горит Огонь в глазах — Я не сбегу. --- Когда я закончил, на пару секунд повисла тишина — и тут же её разорвали свист, хлопки, радостные крики. Меня аккуратно спустили с плеч, и тот же мужик заорал: — А теперь мою любимую! Он затянул деревенскую песню — громко, звонко, с частушками, — и музыканты тут же подхватили. Вайка метнулась ко мне, выбежала из толпы, схватила за руки и закружила в танце. В её глазах горел настоящий восторг. Я смеялся, крутился, неловко пытался попасть в такт — но чем больше двигался, тем свободнее себя чувствовал. Всё внутри словно оттаяло. Я танцевал, как умел, и плевать на то, что движения были неуклюжими. Вайка радовалась — и это было всё, чего я сейчас хотел. Потом был ужин. Долгий, вкусный, шумный. Потом — снова танцы, песни, прыжки через костёр. Кто-то упал и весь вымазался в саже, кто-то сорвал рукав, а кто-то медленно танцевал в обнимку с любимым. Всё было по-настоящему. Мы встретили рассвет — уставшие, с хриплыми голосами, с грязью на сапогах и залитыми светом глазами. Люди начали расходиться по домам, чтобы немного отдохнуть и вернуться вечером — продолжить веселье и встретить первый весенний день. Нас с Вайкой не хотели отпускать: каждый норовил приютить, накормить, постелить перину. Но мы отказались — решили, что первый рассвет должны встретить с Зейной. Ведь это — семейный праздник. На обратном пути Вайка болтала без умолку. То про мужчину, наступившего ей на ногу в танце, то про то, как дико боялась за платье, когда прыгала через костёр. А потом — со смехом — рассказала, как её пытались засватать. Мол, показывали ей портрет какого-то Филли, сына одной из женщин, что танцевала с Вайкой. Сам он, правда, в столице, «но парень надёжный, крепкий, хозяйственный», — говорили о нём. Она покраснела, когда вспоминала, как не знала, что ответить. А потом, глядя на дорогу, вдруг выдохнула: — Это был самый лучший день в моей жизни. И я понял — нам это было действительно нужно. Но оставалось еще одно: встретить первый рассвет, рассказать им правду — и дождаться их решения. --- В лагере мы обнаружили Зейну, спящую у почти угасшего костра, с пустым бочонком, прижатым к груди. Солнце уже поднималось, рассеивая лёгкий туман, и оставлять её на холодной земле было нельзя. Я осторожно наклонился, коснулся её плеча: — Вставай, Зейна. Пошли в повозку. Она только отмахнулась, бормоча сквозь сон: — Ещё пять минут... — Давай, поднимайся, — вмешалась Вайка, слегка раздражённая, но беззлобно. — Через пять минут у тебя нос отвалится от холода. Зейна резко вскочила, дёрнувшись, будто её окатили холодной водой: — А? Что? Я что, уснула? — Конечно, уснула. Бочонок же осушила до дна, — сказала Вайка с ухмылкой и поднятой бровью. — Вот же дура... — простонала Зейна, схватившись за голову. Мы с Вайкой помогли ей подняться. Похмелье настигло её без пощады — Зейна едва держалась на ногах. Повезло, что мы заранее всё подготовили: повозка уже была устелена мягкими шкурами. Мы затащили её внутрь, и она без сопротивления плюхнулась в том, в чём была — грязная, пахнущая дымом и элем. Внутри было тепло, и воздух быстро наполнился тяжёлым запахом алкоголя и храпом. Вайке это не помешало, и она уснула почти сразу, укрывшись с головой, а я лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок повозки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Я перебирал слова, пытаясь найти оправдание, в которое поместится правда. Но всё звучало либо глупо, либо страшно. Сна не было от слова совсем. Я выбрался наружу. Воздух был прохладным и свежим, с лёгким привкусом дыма и лесной влаги. Мне хотелось просто немного пройтись, но я увлёкся: покормил лошадей, подготовил заготовки на ужин, даже собрал пару скромных букетов из полевых цветов — будто наивно надеялся, что это сгладит то, что предстояло рассказать. Потом вернулся к кострищу, подкинул пару слегка влажных брёвен и скинул на них каплю огня с указательного пальца, уселся рядом и наблюдал, как языки пламени потихоньку съедали тихо шипящие дрова. Я продолжал думать, пока мой взгляд не упал на тот самый бочонок. Я поднял его, потряс — на донышке ещё плескалось немного. Я не знал, можно ли мне, или нет, но, с другой стороны, мне показалось, что я нуждался в этом как никогда. Сделал пару глотков — солодовая сладость вперемешку с лёгкой горечью разлилась во рту — и не успел понять, как лёгкое тепло в груди сменилось тяжестью в голове. Удивительно, но я опьянел почти мгновенно. И наконец уснул прямо под открытым небом, под солнцем, лицом к небу. Когда я проснулся, на удивление, голова не болела. Небо уже потемнело, а в повозке зашуршало — Вайка и Зейна лениво выбрались наружу, зевая. — А ты чё тут сидишь? — спросила Зейна. Я снова хотел солгать, что только выбрался наружу, но меня как ошпарило: сколько можно врать? — Просто не спалось... — протянул я, зевая. Мы занялись подготовкой к ночи: принесли дров, приготовили кашу на копчёном мясе, запах которой сводил с ума Вайку. Я вручил девушкам слегка подвявшие букеты — это вызвало «бурю эмоций». Наконец, мы втроём устроились у костра. Зейна, потирая виски, рассказывала истории из жизни — грустные и смешные. Одна была — о том, как пошла на рынок менять рыбу на обувь, а вернулась без рыбы и босиком. Мы смеялись. Но я был отстранён. Затем Вайка рассказывала о своих мечтах, о том, что хочет успеть совершить за жизнь. Что постоянно кидает перья Тенейле, чтобы та унесла её далеко-далеко — в невероятные приключения. А я... я молчал. Слушал. С каждым часом внутри всё сильнее натягивалась струна. Еда была безвкусной, ночное небо не вызывало никаких эмоций, и даже свежий воздух казался затхлым и удушающим. Время тянулось слишком долго. — Нут, — сказала вдруг Вайка, щурясь на огонь, — ты чего молчишь, как в воду опущенный? Я вдохнул. Мысли стали ясными. Страх отступил. Пора. И словно в подтверждение моих мыслей, за горизонтом медленно поднялись первые лучи солнца — девушки вскочили, как по команде, раскинув руки, встречая рассвет. Смеялись. Согревая ладони в свету. Я смотрел на них и чувствовал, как всё внутри дрожит. — Послушайте... — начал я. Голос предательски дрогнул. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Они обернулись. — Что-то случилось, Нут? — Вайка сразу напряглась. В её голосе была лёгкая тревога. Зейна не сказала ни слова, но подошла ближе, села рядом и плавно кивнула. — Вайка, ты тоже сядь, пожалуйста. Разговор... не из простых. Она было усмехнулась, но, заглянув мне в глаза, застыла. Посерьёзнела. — Если кто-то тебя обидел — ты только скажи, — прошептала она. — Дело не во мне, — наконец начал я. — А в том, что из-за меня можете пострадать вы. Вы приняли меня в семью. Вы спасли мне жизнь... И я обязан отплатить тем же. — Продолжай, — в голосе Зейны звенела сталь. — Дети. Из деревень. Их забирают... скорее всего, по моей вине. — ЧТО?! — Вайка не выдержала. — Как это — из-за тебя?! — Дай объяснить. Я начал сначала. — Однажды... мне приснился сон. Там были боги. Все — вместе. Они показали мне будущее... Я сглотнул. — Весь мир был в огне. Пепел. Крики. Разруха. Я стоял в центре... бессильный что-либо изменить. — Нут, это просто сон, — прошептала Вайка. — Что ты как маленький... — Не перебивай! — выкрикнул я, не сдержавшись. Она вздрогнула, отшатнулась. — Дело не в сне. А в том, что я сделал потом... Я достал ножи, показал рукоятки. — Я нашёл Фугу. Магзверя. Рогатого зайца. Я знал, что его мясо даёт силу — но по страшной цене. Я начал эксперименты. Хотел сохранить эффект, но убрать последствия. И... получилось. Зейна вскочила: — Ты вообще понимаешь, что говоришь?! Лучшие алхимики королевства всё ещё пытаются разгадать эту тайну! А ты, ребёнок, говоришь, что нашёл какого-то Фугу и справился?! — Да. Но... в ту самую ночь, пока я готовил, трое солдат убили мою семью. Я узнал об этом, когда попробовал результат. Моё восприятие... я заглянул за километр леса... На этих словах Вайка отпрянула, как будто я стал другим человеком. — Я сорвался. Пришёл в бешенство. Закрывая глаза, я продолжил: — Я пришёл за убийцами. Но убил всех в гарнизоне. Без колебаний. И ни на секунду не пожалел. Но потом выяснилось: плата за силу осталась — просто изменилась. Я уснул. На шесть дней. А когда проснулся — в городе уже были гвардейцы. Остальное вы знаете. За исключением того, что ГОЛЕМ — это был я. Я снова мстил. Убивая десятки. Без колебаний. А когда вы нашли меня — я только пробудился. Отдал за ту ярость почти сто дней... И чуть не умер. — Но вы спасли меня — убийцу, чудовище... монстра в теле ребёнка. На моих глазах появились слёзы. Я не пытался давить на жалость — это были искренние эмоции. Тишина. Густая, как смола. Обволокла пространство вокруг. Вайка молчала, с широко открытыми глазами. Зейна смотрела сквозь меня. Я не смог выдержать тишину. Встал. И начал бежать. Хотелось сбежать как можно дальше. Но кто-то схватил меня за руку. Зейна. — Ах ты мелкий идиот... На её глазах не осталось сухого места. Вслед за ней примчалась и Вайка, обхватив меня со всей силы. — Стой, стой, стой!.. — сквозь слёзы кричала Вайка. — Это всё правда?! — Да. — Ты хоть раз думал... зачем я тренируюсь? — продолжила она в истерике. — Чтобы защититься? — спросил я, уже тоже срываясь на слёзы. — Нет, Нут. — Голос Вайки был громким, усиленный магией ветра. — Ради мести! Всем, кто виновен в смерти моих родителей! — прокричала она, повалив огромные деревья позади нас. — Мне ли тебя судить... — уже шёпотом сказала она. Зейна присела рядом. — Когда я сбежала с Вайкой... как ты думаешь, что сделали с моими родителями и братом? Я приподнял глаза и увидел боль в её взгляде. — Они казнили их, — продолжила она. — Но в чём они были повинны? В том, что я спасла ребёнка от животных? Слова с трудом сорвались с её губ — Зейна сжала их, но всё же заговорила: — Вся наша жизнь — поиск возможности и силы. И вот судьба свела нас вместе... Ты нам поможешь? – А если вы пострадаете? Если вас убьют? Я больше не хочу терять близких! — крик вырывался прямиком из души. — Тогда стань сильнее и защити нас, — сказала Вайка, утирая слёзы с покрасневших глаз. Затем замахнулась и ударила меня в живот. — Но лгать больше не смей, — выдохнула она. — Мы семья, чёрт тебя дери. Я согнулся, чуть было не выпустив содержимое желудка. — Хорошо... — прохрипел я. — Прости, Вайка. — Только Вайка? — леденящий голос Зейны ударил в затылок. — И ты... Вы обе. Простите. Я боялся рассказать... пока не осознал, что больше нельзя скрывать. Мы говорили ещё долго. Я рассказал всё: про свойства допинга, про его потенциальные возможности, про другие ингредиенты и что я планирую с ними делать. О том, что, скорее всего, только я умею его готовить. И что именно меня, вероятно, сейчас ищут. Зейна лишь кивала. Они с Вайкой поддержали мои догадки и идеи по поводу дальнейшего развития магической кулинарии. Но, как и я, не понимали: откуда о моём существовании мог узнать Вазгис. Но это было и не важно — если он так отчаянно бросал ресурсы на поиски, это означало, что все козыри были у нас в руках. И тогда мы решили не медлить — выдвигаться к Одинокой Скале, в Безымянных степях, на поиски нового ингредиента. Нас ждал долгий путь длиною в месяц. Мы были полны решимости. Вдохновлённые. И договорились: увеличить количество тренировок. А ещё — удвоить занятия по письму, чтению и математике. Потому что сила — это хорошо. Но знания — это то, что делает нас по-настоящему опасными.