В последний раз

      Холодный унылый дождь барабанил по окнам в печально-меланхоличном ноктюрне прощающейся с живыми красками и цветами осени. Серое, затянутое низкими грозовыми тучами небо хмурилось и грохотало, беспощадно проливая на парализованный трехдневным ненастьем город все больше водяных хлябей, будто в немом оплакивании и солидарной горечи от предстоящего совсем скоро события. Редкие прохожие, мокнущие далеко внизу под куртками и зонтами, спешили укрыться в своих домах и машинах, быстрыми перебежками мелькая на тонущей в базальтово-сером ливне улице, и для инертно сидящей на краю постели в пустой неуютной комнате девушки они казались такими же несчастными и потерянными, как и она сама. Каждый со своей судьбой и проблемами, каждый в поисках чего-то или, может, кого-то, кого еще не поздно вернуть или обрести, каждый с верой и мечтой о том, что вслед за бушующей природной стихией непременно выглянет и засветит во всю мощь дарующее тепло, счастье и новые возможности солнце.              Как бы Шин Рюджин тоже хотелось в это верить.              Крутя в руках солидную, дорогую, тисненую изысканной золотой канвой открытку с торжественным приглашением – ее пропуск на чужой праздник жизни и принадлежащее не ей будущее, – пока ей верилось лишь в собственное бессилие, никчемность и неотвратимость играющей с наивными людьми свои жестокие злые игры судьбы.              Завтра.              Она станет его женой, спутницей жизни, хранительницей очага, будущей матерью его детей и самым важным на свете человеком уже завтра. Там, где начиналась одна жизнь, неизменно заканчивалась другая, и прямо сейчас, преисполненная тоской, безысходностью и трагичным, почти траурным отчаянием Рюджин находила, как что-то необратимо закончилось, с треском рухнув и поломавшись, внутри нее. Два месяца назад, когда во время прогулки в парке Йеджи сообщила ей перечеркивающую все их прошлое, настоящее и будущее новость, младшей казалось, что все еще неокончательно, зыбко и поправимо; что они смогут все тщательно обдумать и что-нибудь предпринять: сбежать, затеряться, скрыться, выиграть время, обмануть родных и решить, как им быть и что делать дальше. Но когда спустя неделю она заметила сверкающую полоску золота с крохотным сапфировым камнем на безымянном пальце любимой, осознание неумолимо надвигающегося конца, вдребезги разбивающего тоненькую хрустальную чашу трехлетнего счастья, ударило по голове свирепой тяжестью гигантской железобетонной плиты.              Потому что связанная семейными обязательствами и дочерним долгом Йеджи на полном серьезе вынуждена была сказать «да».              Впрочем, Рюджин с самого начала инстинктивно знала, что так будет. Появление в большом доме дружного семейства Хван некоего Шин Юджуна, главы крупной строительной корпорации, успешно купившего половину акций у компании отца Йеджи, не могло ограничиться одними купли-продажными делами, и следом за подписанными бумагами в ход пошли дражайшие молодые наследники. Мудрый и наблюдательный господин Юджун сразу обратил внимание на красивую незамужнюю дочь своего партнера, не преминув лестно обмолвиться и о наличии у него младшего сына, к несчастью оказавшегося ее ровесником. Решение было принято моментально, и уже спустя пару дней младшая Хван сияла фальшивой приклеенной улыбкой, сидя в своем лучшем парадном платье на мероприятии по случаю знакомства с будущим женихом.              О том, что она уже третий год тайно состоит в отношениях с девушкой, ее бывшей одноклассницей и подругой, не знал никто, что было равносильно существованию их романа в мифической, выдуманной ими двумя вселенной. Но, даже если бы кто-нибудь о нем знал, Рюджин понимала, что от нависшего над ними брачного проклятия их не спасет и не защитит никто: ни Дьявол, ни Царь Небесный. И если она готова была до последнего бороться и что-то делать, сражаясь за любовь и место рядом с той, за которую была готова убить, то, к ее нескончаемому изумлению и страху, Йеджи не собиралась противиться чужой, силой навязанной деспотичным отцом воле от слова совсем. Пассивная и уступчивая, она сказала тогда ей лишь: «Так надо, прости», как секирой перерубив едва тянущуюся в глубине души ниточку надежды и в качестве компенсации предложив провести оставшиеся до свадьбы дни «как прежде влюбленными».              Но для формально преданной и брошенной Шин Рюджин больше ничего не могло быть прежним. Ни Йеджи, такая кроткая и покладистая, похожая на собачку, бегущую с высунутым языком за меркантильной поступью своего хладнокровного, расчетливого, продавшего ее, как какой-то товар, папаши; ни сама она, жалкая и бессильная повлиять на ее выбор и хоть что-то в этом дичайшем, разламывающем весь ее чертов мир на куски хаосе изменить; ни их чувства, некогда окрыляющие, вдохновляющие, цветущие, а теперь проедающие в груди дыру сродни раковой опухоли с метастазами в сердце, легкие, кости и мозг; ни само ее существование, прежде наполненное безграничным смыслом, светом, счастьем и глубиной, а теперь стоящее не больше консервной банки в помойной яме чванливых мировых господ.              Йеджи всегда говорила, что Шин – лучшее, что случилось с ней за все ее недолгие двадцать четыре года; что она мечтает уехать с ней далеко-далеко, где их никто не найдет и не помешает открыто выражать чувства; что ее губы и глаза – единственное, что Йеджи хочет видеть перед собой утром и вечером, целуя их и шепча о том, как она любит…              И как иронично она собиралась уже завтра отказаться от всех своих мечт и сменить фамилию на Шин – только не ее, Рюджин, а Минхёка – состоятельного, красивого, видного, импозантного – достойного сына, наследника и опоры в будущем своего известного на всю Южную Корею отца.              Такого всего «правильного» и «нормального», что аж зубы сводило как хотелось эту его правильность и нормальность с его приторно-смазливой рожи стереть.              Просто не верится.              Нахмурившись, брюнетка в сердцах смяла проклятый свадебный листок и в следующую секунду швырнула его в мусорное ведро. Бумага за тридцать с лишним тысяч вон, а смысла меньше, чем в самом дешевом фантике.              Почти три года счастья и безмятежности, прогулок с поцелуями под дождем, подарков и смеха по утрам, трепетных, легких, не словами, а глазами признаний – и один-единственный, перечеркнувший все крест-накрест черной полосой миг.              Ничто не длится вечно. Все, что у нас есть, – это то, что находится в середине от первого «привет» до последнего «до свидания»… Принятое так неожиданно и категорично Хван решение заставило тонущую в непонимании и прострации Рюджин все чаще задумываться о том, как много среди всех их общих моментов и событий было настоящего. Сколько случилось незначительных и пустяковых на первый взгляд ссор, замятых или невысказанных обид, скрытых конфликтов, споров и где, быть может, она сама не заметила давшей трещину отношениям проблемы и вовремя не приняла меры? Сгущающиеся подобно тучам на небе сомнения вынуждали разложить разбитые частички души по полочкам и провести над каждой детальный интроспективный анализ, равно как и впервые за все эти неполных три года всерьез задуматься о том, была ли Хван Йеджи с ней счастлива и любила ли ее вообще. А если любила, то как могла так легко и безжалостно променять их чувства на черствую и корыстную прихоть двух жадных до денег и власти снобов? Как могла преклонить голову и даже не попытаться сказать им «нет»? Не воспротивиться, не поговорить, не топнуть ногой, не психануть и не сбежать, черт бы ее побрал, когда так нагло и самовольно решалась ее судьба, в которой она, Шин Рюджин, названная самой Йеджи половинкой ее души и сердца, занимала центральное место?              Как?!              Слабый щелчок дверного замка вырвал ее из гнетущих уничижительных мыслей и вернул в холодную, темную, пахнущую табаком и вчерашним благополучием реальность. Йеджи вошла в квартиру сама, без звонка и без предупреждения, и звякнула ключом с милым брелоком в виде пушистого кролика, оставляя его в вазочке на тумбе в прихожей.              Последний ее визит: прощальный, неумолимый. Как окончательный приговор томящемуся в тюрьме с надеждой на помилование преступнику.              У Рюджин больше не было надежды, потому что завтра она наряду с двумя сотнями приглашенных гостей должна была в обязательном порядке присутствовать на свадебной церемонии в арендованном люксовом отеле престижного района Ёнсан, отдавая свою любимую и единственную девушку в объятия и постель сына строительного магната, для которого этот брак был всего лишь выгодным способом укрепить многомиллионный отцовский капитал. Деньги и связи решали все, и для людей, вроде Шин Юджуна, хотевшего все и сразу, в мире не существовало ничего, что он не мог бы продать и купить.              А вот у Шин Рюджин из бедной семьи разнорабочего и портнихи не было ничего, кроме разбитого сердца, просроченного платежа за скромное съемное жилье на отшибе да оставшихся в кошельке тридцати тысяч вон, которые она планировала потратить завтра на букет для Йеджи.              Глупый цветочный веник, символизирующий их терминальную стадию расставания, который завянет спустя пару дней так же, как завяла их некогда цветущая и благоухающая любовь.              Ненавистные и предательские слезы обожгли воспаленную роговицу глаз, и Рюджин часто-часто заморгала, не желая, чтобы Хван видела ее убитое состояние. Не хватало только, чтобы она стала ее жалеть! Старшая бесшумно зашла в комнату, принеся с собой свежий запах дождя и прохлады с улицы, что тотчас просочились сквозь дышащие ее аурой поры, превращая некогда распускающееся в ее присутствии дивными райскими цветами нутро в мертвую арктическую пустошь.              Богиня Жи́ва обернулась ледяной Хионой, и в этот самый момент Рюджин была готова навечно застыть под ее взглядом бездыханной замороженной статуей, лишь бы остаться в ее царстве здесь и не ступать в грозящий сжечь ее до последних атомов Армагеддон под названием «завтра».              – Привет…              В складывающейся ситуации и текущем времени безобидное и привычное приветствие Хван звучало для Рюджин прощанием. Бесчеловечным, варварским, вопиющим, отрывающим слой за слоем без того расходящуюся по швам фибру души «Привет-пока, я ухожу навсегда, а ты живи с этим теперь, как хочешь». Как же тошно. В стремлении сдержать рвущиеся наружу рыдания младшая не ответила, чуть слышно лишь шмыгнув носом, и, глубоко вдохнув, осталась безмолвно сидеть на месте.              Впервые за все время она не знала, о чем и зачем говорить с Йеджи, как выносить ее, такую близкую и далекую одновременно, рядом, как вести теперь себя с ней и главное, как уступить ее поганому блатному ублюдку, о чьих руках и губах на ней она не в состоянии была даже думать?              Как вообще жить, зная, что ее любимая девушка продалась по воле отца и вступила в фиктивный брак по расчету, лишь бы искупить формальный семейный долг?!              – Как прошел день? – Йеджи не оставляла попыток разговорить бывшую, с трудом прорываясь сквозь давящую пелену молчания и бережно собирая по камешкам их некогда прочный коммуникационный мост. Рюджин не верила, что в действительности ей есть до нее дело – не после того, как Йеджи фактически предала ее, – и в ее показном сочувствии и мнимой неубедительной заботе ни капельки не нуждалась.              Ведь отныне той стоило переживать совсем за других людей.              По этой самой причине она тактично не сказала Хван этим утром о том, что собирается прогулять работу, сославшись на плохое самочувствие и высокую температуру. Выдержать целый день среди бесконечных бумаг и смет, напрягая мозги и слушая офисные сплетни, было выше всех ее сил, и девушка даже подумывала о том, чтобы взять на грядущую неделю больничный. Дедлайнов все равно пока нет, да и Черён с Юной вполне могли справиться без нее, а вот ей жизненно важно было взять перерыв и найти где-то ресурс продолжать двигаться вперед дальше.              – Паршиво, – честно призналась наконец она, разглядывая свои дрожащие под рукавами черной рубашки руки. Тусклый свет, льющийся из коридора, придавал им неестественный сероватый вид, и девушка с содроганием обнаружила, что уже сейчас в прямом смысле слова начинает выглядеть как призрак.              Пустая полая оболочка без смысла, назначения и души. Без всего того, что поддерживало, питало и окрыляло ее на протяжении стольких месяцев, фактически сделав из нее нормального человека, а теперь должно было безвозвратно уйти к тому, кто этого и в тысячной доле не заслуживал и уж тем более даже не мог оценить.              Говорят, созависимость – это плохо, но как быть, если долгие годы одиночества и никому ненужности уже привели к порезанным запястьям и вынудили залезть в петлю, а израненное вечными предательствами и уходами сердце зареклось больше никогда и ни в кого не влюбляться?              Говорят, что без любимых и бывших можно жить, ведь ты как-то жил до них раньше. Только Рюджин не жила, а существовала, по инерции плывя сквозь одинаковые, сливающиеся друг с другом дни сама не зная, куда, и не видя в своем темном жизненном коридоре ни единого намека на проблеск.              Говорят, что страдания после разрыва не вечны, но Рюджин страдала всегда, от первой до последней секунды, с того самого момента, когда впервые увидела улыбающуюся ей девушку с длинными волнистыми светло-русыми волосами и целым макрокосмом в глазах и уже тогда содрогнулась от необъяснимого, парализовавшего мышцы страха потерять ее.              Глупые отговорки для вдребезги разбитого сердца, кусочки которого больше нельзя было собрать и склеить, как прежде, в одно.              Блондинка приблизилась и, опустившись на кровать с другой стороны, вздохнула. Тонкая женственная ладонь застыла в воздухе и вернулась назад, не решившись дотронуться до сгорбленной понурой спины с разметавшимися по ней темными отросшими волосами. Йеджи знала, что слова утешения тут бессильны, и, крутя на пальце проклятое временное кольцо с голубым камнем, вместо которого уже завтра должно было появиться новое, постоянное, с горечью прошептала:              – Слушай... Я понимаю, что тебе тяжело, и мне самой не легче, но все же давай… давай мы попытаемся успокоиться и просто сделаем вид, что нас никогда не было?              Меньше всего без того шокированная и раздавленная ее поступком Рюджин ожидала услышать от нее такое. Она смирилась с тем, когда Йеджи по идиотской наследственности и нелепому стечению обстоятельств оказалась втянула в политические игры своего отца. Смирилась, когда она не нашла в себе сил послать наследника строительного магната с его обещаниями золотых гор куда подальше. Смирилась даже, узнав, что на первое пополнение в новоиспеченном семействе Шин их родственники рассчитывали уже в середине следующего года.              Но прикинуться, что их красочного, пронзительного, подарившего столько счастья на кончиках губ и звезд на ночном небе романа не было вообще никогда?.. Стереть его, как какую-то ненужную запись в телефонной книжке или неудачный карандашный эскиз? Для Рюджин подобное предложение было сродни уничтожению фашистами целой нации – нещадному и бездушному, не оставляющему ни пылинки после себя, – и она, вне себя от потрясения и обиды, повернулась к Йеджи и почти зло процедила:              – Ты сама-то слышишь, что говоришь?              Хван не слышала и не понимала, Рюджин видела это по ее глазам. По тому, как едва заметно дернулись уголки чужих пухлых губ в слабой попытке подавить защитную реплику. По тому, как дрогнули длинные изящные пальцы, которые Рюджин так любила по очереди целовать, представляя, что каждый из них – это маленький, добрый, живущий в домике на дереве гномик. По тревожному блеску в глубине темно-карих омутов, что не в силах была скрыть никакая усталость или печаль. По накрывшей бледное осунувшееся лицо тени и даже по случайно сорвавшемуся с пересохших уст вздоху, чуть более шумному и резкому, чем всегда.              По всему тому, что Рюджин знала как свои пять пальцев и без труда читала одним-единственным взглядом, как чертов сканирующий инфракрасный луч.              Хван Йеджи тупо боялась и, не способная это признать, пряталась за маской показной стойкости и жалких девичьих потуг вновь стать просто друзьями.              Словно это было так же легко, что и переключение режима в телефоне.              Блондинка потупилась, смятенная осуждением и болью устремленного на нее взора, и все же дотянулась до руки Шин, сжимая ту в успокаивающем и будто бы все еще любящем ее жесте. Так обнадеживающе и так безнадежно.              – Рюджин, пожалуйста, давай не будем... Думаешь, если бы все зависело от меня, я бы сделала такой выбор?              Шин горько усмехнулась, ощущая, как чужие пальцы поглаживают и лелеют ее в попытке сдержать бушующий внутри нее шторм. Жест, еще недавно удерживающий ее на плаву и помогающий пережить самую страшную непогоду, а теперь символизирующий необратимый крах, потопление и... гибель. Не буквальную, конечно, – образную, но для Шин Рюджин быть мертвой внутри было во сто крат хуже реальной смерти.              – Нет, Йеджи. Конечно, нет. Но просто скажи мне честно: ты вообще пыталась его делать?              Ответное молчание от обжегшего очевидностью и прямотой вопроса сказало ей больше, чем любые слова, и она отвернулась, понимая, что дальнейший разговор бессмысленен. Решение принято, свадьба назначена, Хван согласна – так какая теперь разница, боролась она за них с ней или нет? Что это конкретно сейчас меняет? Жизнь полна непредсказуемых виражей и поворотов, где твой главный попутчик может как довезти тебя до ее конца, так и сбросить без всяких объяснений на полпути, и теперь, глядя на родную-чужую Йеджи, пахнущую, как весна, и свистящую ветрами, как осень, Рюджин думала, что она ничего – совсем ничего – не знает о своей девушке.              И все же сейчас, бессильная и смирившаяся с зависшим над ней мечом судьбы, готовая окончательно отпустить и простить, она сжала в ответ ее ухоженную помолвленную руку и обреченно проговорила:              – Я готова притвориться и сделать все так, как ты хочешь. Готова навечно исчезнуть из твоей жизни, если... если этого потребует твой муж. Но позволь мне напоследок попросить у тебя кое-что.              Ей даже не обязательно было слышать ответ, потому что Рюджин и так наперед его знала.              – Конечно. Все, что пожелаешь.              И если бы Йеджи правда могла дать ей все, что она желала. Но это была ложь, фарс, криводушие, притворство. Сладкая капля в море дегтя, в котором Хван сперва добровольно-принудительно утопила бывшую, а теперь виновато пыталась вытащить назад за шкирман. Она очевидно не способна была дать ей уже ничего, помолвленная с другим человеком, с которым, в отличие от Рюджин, ей не нужно было ничего стыдиться, а самое главное – скрывать под маской крепкой женской дружбы куда более серьезные и сложные чувства.              И как бы сильно ей ни претила эта мысль, сколько бы яда ни пускала в кровь и не проращивала в ней семена мести Шин Минхёку, побуждающие стереть его с лица Земли, в глубине души Шин вынуждена была признать, что с ним Хван Йеджи действительно будет лучше, пока она бессвязной блекнущей тенью начнет растворяться там, куда однажды источник ее полной жизненной формы больше ни разу не захочет взглянуть.              – Останься сегодня со мной. Пожалуйста. В последний раз. А потом… делай то, что должна.              Слабая улыбка озарила красивое благородное лицо с утонченным восточным профилем, так сильно напоминавшем Шин лик могущественного, древнего, восхваляемого миллионами смертных божества, и Йеджи, прикрыв глаза, солидарно шепнула:              – За этим я и пришла, Рюджин.              Она первая наклонилась к ней, чтобы продолжить столь горестное, но требуемое обеим общение уже не словами, а действиями, и накрыла губы младшей своими, пролившись благодатным дождем на ее израненную и иссушенную страданиями душу. Поцелуй – ненавязчивый, скромный, почти что девственный, как трепетание крыльев бабочки по бархатным цветочным лепесткам, – пронзил каждое нервное микроволокно мощным статическим разрядом, пробив все внутренние защитные блоки, и Рюджин, стойко державшая весь вечер эмоции при себе, позволила обжечь их с Йеджи горячими солеными каплями. Прощальной чистой живой росой, закатным ливнем и мироточащей сердечной влагой, которой не переставая оплакивала ту, что еще недавно заставляла ее глаза слезиться только от счастья. Обретение и потеря часто идут друг за другом, пусть даже сперва и кажется, что никаких предпосылок ко второму нет, но как же тщетно ослеплены те, кто наивно верит, что обретенное никуда не денется и останется с ними до конца.              Шин Рюджин никогда не верила и боялась этой потери больше, чем собственного погребения заживо. Только не думала она, что все произойдет… вот так.              «Твое от тебя не уйдет, а если уйдет, значит, твоим и не было», – так однажды сказал кто-то из мудрых? Хван Йеджи заполнила собой каждую ее звенящую пустотой и одиночеством клеточку, пролила солнечный свет туда, где прежде была лишь тьма, прорастила на голом безродном поле буйный цветущий сад и подарила крылья спине, не знавшей, как разогнуться.              Но была ли она при этом хоть раз по-настоящему ее?..              Стараясь не думать об ответе, таком естественном и очевидном ныне для нее, Рюджин уложила Хван на постель и, подобно жадному до спасительного глотка воды путнику, припала к ней как в самый первый и самый последний раз. Погруженный в тень утраты союзный круг замкнулся, и девушка торопилась прожить финальный его фрагмент, назавтра открыв собой новый – единоличный – цикл. Пока руки заученно-точными движениями освобождали стройный модельный стан от одежды, сухие припухшие губы в слепом раболепном благоговении оставляли на каждом открывающемся ей миллиметре печать любви. Лаская и впитывая в себя шелк и сладость светлой медовой кожи, сжимая в стальных просящих объятиях живую, но безвозвратно ускользающую от нее эфирным сказочным облаком мечту, вдыхая пьянящий, насыщенный, древесно-цветочный аромат парфюма, Рюджин теряла себя в ней, привычным образом не замечая, где заканчивается она и где начинается Йеджи. Так было между ними всегда, всегда все общее и совместное: одна на двоих Земля с ее богатствами и красотами, одна единая цель и направление пути, одни и те же звезды, мерцающие их именами в далеком космосе, шире которого была только их любовь, одна на двоих постель и ее взмокшее разгоряченное тело, двигающееся поверх ее и идеально подходящее ему, как пазл, по всем рельефам, изгибам и линиям.              И лишь молчаливая Луна была свидетелем их тайного, сокровенного, переливающегося в ночи самыми яркими красками и цветами мира.              …Она по-прежнему была с ней, но уже с другим. Рядом, но не вместе. Преданная, но обрученная. Любящая, но не принадлежащая. Хван Йеджи, девушка, покорившая ее сердце и впервые за всю жизнь научившая полной грудью дышать и чувствовать себя счастливой, таяла, как свечной воск на солнце, оставаясь в заполненных одной ею слотах памяти и частицах посвященной души. Неумолимое, торопящееся, играющее не на их стороне время не дает им шанса, упорно отнимая секунды и толкая во власть рокового дня, и Рюджин, рыдая и упиваясь высокими сладострастными стонами по достижении Йеджи пика, пока та, хватаясь за ее волосы, сминала и тянула их на себя, взывая быть жестче и не прекращать, тающей в густой полуночной тиши молитвой призналась:              – Я никогда – никогда не смогу забыть тебя и чтó между нами было. Потому что это не просто память. Это – вся моя жизнь. А сама я – это и есть ты, Йеджи. И ничто в мире не в силах изменить этого.              

☔

                    Новый день встретил серым туманным утром и запахом петрикора, смешанным с кислой опавшей прелостью осенних листьев. Противный холодный дождь закончился, оставив после себя тяжелую сырость с гнетущими воспоминаниями минувшего вечера, и Рюджин, нехотя приоткрыв опухшие от слез веки, с болью обнаружила себя в своей новой и пустой жизни. В пустой квартире с пустыми стенами, с пустой грудью и пустым кошельком. Казалось, что заснуть ей сегодня так и не удалось, хотя гудящая свинцовая голова с секундным непониманием, где она находится, твердила об обратном, и девушка, глубоко вдохнув, попыталась собраться с мыслями и настроить себя на лучшее.              На часах – унылые 09:20: почти позднее утро для свершения великих дел и уж тем более сборов на большое чужое празднество. Рюджин не понимала, почему она проспала, учитывая исправно заведенный на 06:30 будильник, прозвеневший, очевидно, где-то в другой Вселенной. К этому часу она уже должна была стоять в цветочном на Каннамдэро, закупаясь прощальным букетом для назначенной на одиннадцать утра росписи, а после спешить в Гранд Хаятт Сеул на саму церемонию брако(не)сочетания.              Свадьба Хван Йеджи и Шин Минхёка… Торжественная, изысканная, грандиозная. Самый светлый и счастливый день для двух сплоченных общим делом и целью семей и самый черный и прóклятый для Шин Рюджин, в котором ей так не хотелось просыпаться. Девушка прикрыла глаза, отсекая от себя настырно брезжащий из окна серый холодный свет и уже четко для себя решая, что ни на какую свадьбу она не поедет. И не потому, что тупо проспала, а потому, что просто не сможет. Одна лишь мысль о нарядном праздничном зале с белыми атласными лентами и благоухающими, символизирующими жизнь и смерть цветами вызывала тошноту и головокружение, отдаваясь тупой пульсацией в стиснутых будто железным обручем висках, и она честно не представляла, каким чудом выдержит грозящее окончательно разрушить всю ее держащуюся на добром слове судьбу и сущность мероприятие.              Как сможет выдержать вид Йеджи в роскошном свадебном одеянии у алтаря: изящную, статную, безупречную, похожую на ангела, который дарит свой свет и благословение не ей.              Находя себя больной и разбитой, Рюджин в прямом смысле думалось, что она заболела. Кости ломило так, будто ее сбил поезд, глаза слезились, а горло драло, и она, испытывая странный мышечный озноб и бессилие, всерьез запереживала, не поднялась ли у нее температура.              С учетом всех произошедших с ней за последние два месяца событий, пережитого стресса и выпитых антидепрессантов с транквилизаторами, снижение иммунитета и, как следствие, психосоматическая болезнь были совсем не удивительны. В таком состоянии ни о каком походе на свадьбу и речи идти не могло, и девушка была даже рада удачно свалившейся на нее уважительной причине остаться сегодня дома.              Ведь вряд ли новоиспеченная миссис Шин обрадуется тому, что она безбожно забила на ее день Х.              Вздохнув, Рюджин попыталась перевернуться на спину, чтобы еще немного полежать и понежиться под уютным пуховым одеялом, как вдруг обнаружила позади себя не остывшую бездушную пустоту, должную давным-давно там образоваться, а что-то теплое, близкое и живое.              Что-то…              Кто-то тихонько лежал рядом с ней, беззвучно дыша и не смея потревожить ее покой неосторожным движением или вздохом. Как незримый Ангел-хранитель, оберегающий и охраняющий тебя от всех реальных и выдуманных бед, присутствие которого ты можешь ощутить лишь в самые последние секунды перед пробуждением.              Медленно и потрясенно Рюджин повернулась, в неверии различая безмятежно лежащую рядом с ней Йеджи. Лежащую точно так же, как и вчера. Все еще заспанная и взъерошенная, ненакрашенная, чуть помятая, будто и не встававшая еще совсем, она сонно улыбнулась ей и как ни в чем не бывало обронила:              – Доброе утро.              Рюджин моргнула и в непонимании на нее уставилась. Что это еще за чертовщина такая, неужели будильник не прозвонил и у Хван? Почему она до сих пор здесь и почему не торопится на свою свадьбу?              И самое главное, как это ужасное во всех смыслах и пониманиях утро может быть для них добрым?!              – Йеджи… ты еще здесь?!              Ослепительная улыбка блондинки сделалась шире, и она протянула руку, чтобы погладить Шин по щеке с забавно отпечатавшимся на нем следом от подушки.              Погладить и подтвердить, что она – настоящая и она правда здесь.              – Всегда здесь.              Младшая сглотнула и растерянно съежилась. Кажется, ее воображение и нежелание отпускать Хван играли с ней очень злую шутку, и девушка несколько раз больно ущипнула себя под одеялом за ногу, дабы убедиться, что она не спит и что находящаяся прямо перед ней девушка – не плод ее страдающей по отнятой любви и порушенном на кусочки счастье фантазии.              – Но… как?              – На моем мобильном пятьдесят четыре пропущенных и сто тридцать восемь смс, и я думаю, что мне пора сменить номер прямо сейчас. У тебя есть запасная сим-ка? Сегодня отличное утро, чтобы начать новую жизнь, и больше всего на свете я хочу начать ее вместе с тобой, Шин Рюджин. Не продолжить старую с кучей посторонних людей и мнений вокруг, где нам обеим постоянно указывают, что делать, а именно начать новую, где между нами больше не сможет никто и никогда встать. Ты позволишь мне это сделать?              Глядя на нее, такую простую, искреннюю и любящую, говорящую и подразумевающую то, что она меньше всего на свете ожидала услышать от нее, Рюджин до последнего думалось, что все это происходит не с ней. Не с ней – невезучей, небогатой, проблемной, часто несдержанной и срывающейся по пустякам, имеющей привычку всегда и везде опаздывать и забывать перезвонить, любящей остывший кофе без сахара по утрам и свою удобную черную водолазку, которую по ошибке она бездумно напяливала задом наперед… С Шин Минхёком Йеджи ждало яркое и безбедное будущее, путешествия, отдых на море, дорогие покупки, роскошь, достаток и шанс больше не отказывать себе ни в чем. С ним она могла навсегда забыть о скучном, забитом угрюмыми людьми Сеуле, о километровых пробках по пути на работу и об этой самой работе вообще…              Но вместо всего этого она решила… остаться с ней? В ее скромной маленькой арендованной квартирке на седьмом этаже окраинной многоэтажки, где вечно не работал лифт, били по батареям соседки-старушки, а стены были исписаны похлеще старых подземных переходов?              – Что?.. – только и смогла выдохнуть она, ощущая, как слезы наполняют уставшие глаза и медленно стекают по бледному, измученному, забывшему, что такое улыбка, лицу вниз.              Все их общие и отдельные мгновения пронеслись в один миг в памяти, как перед смертью: и первый день знакомства, и как Йеджи согласилась пойти с ней на концерт местной рок-группы в парк, и как Рюджин написала для них двоих песню со смешным названием «Мистер Твистер», и их прогулки под дождем за руку, и как однажды Хван призналась ей в том, что мечтает посетить с ней Париж…              Ведь прямо сейчас Рюджин казалось, что она и впрямь умерла, чтобы, переродившись, получить билет в счастливое будущее и возможность начать с чистого листа новую жизнь. Жизнь, подаренную ей без малого самими Небесами, за которую она до конца своих дней не устанет их благодарить.              – И фамилию Шин я тоже решила взять, – самозабвенно продолжала между тем Хван и притянула плачущую младшую к себе, лелея ее в своих объятиях и покачивая в них, как растроганное долгожданным новогодним подарком дитё. – Только не Минхёка, а твою. И пусть это не будет нигде официально значиться, для меня она станет самой что ни на есть настоящей. Нашей. Так что, начиная с сегодняшнего дня, я – Шин Йеджи. Звучит непривычно, знаю, но мне нравится.              Не веря своим ушам, Рюджин мертвой хваткой вцепилась в самую дорогую и бесконечно любимую ею девушку, словно боясь, что жестокий фатум вернется и отнимет ее у нее. Сотни тысяч беспокойных вопросов роились в гудящей голове, не давая разложить все по полочкам и понять, чем она заслужила такую щедрость, но она, с трудом преодолев первую шоковую волну, решилась задать лишь один из них:              – Но почему, Йеджи?              Тонкие жемчужно-белые пальцы зарылись в ее длинные смоляные локоны, начав мягко гладить и перебирать их, и брюнетка почти по-кошачьи замурчала, горячо любя, когда Йеджи делала с ними так. По факту она любила любые ее прикосновения, посредством тактильного контакта находя их связь крепче, чем когда-либо, и блаженно прикрыла веки, расслабляясь и тотчас обнаруживая, как все ее страхи и переживания уходят куда-то прочь.              – Потому что мое место рядом с тобой, Рюджин. И вчера, возвращаясь вечером к тебе, я в полной мере это поняла. Не нужны мне никакие семейные обещания и ценности, если ради них я должна жертвовать своими и каждый раз идти поперек себя. Всего, чего я хочу, – быть счастливой, а сделать это я могу только благодаря тебе. Ты даешь мне все, в чем я нуждаюсь и чего заслуживаю, и ничего другого мне не надо. Прости, что заставила тебя усомниться в этом и принесла столько проблем своим неосторожным бездействием. Я хотела как лучше… а в итоге чуть было не разрушила все.              Слезы, обильные и упорные, продолжали бежать по красным пылающим щекам, обжигая горячей солью, но утопающая в близости и тепле самого важного для нее человека Рюджин больше не замечала этого. Все, что имело для нее значение, – смотрящие в упор на нее глаза, шепчущие что-то невообразимое губы и сердце, стучащее отбойным молотком так, как будто вот-вот проломит ослабленный от пережитых мучений грудной каркас. На месте дыры в нем стремительно пробивались и расцветали цветы, пускали звонкие трели певчие птицы и разливался межзвездным золотом большой слепящий солнечный диск, и задыхающаяся от переизбытка эмоций девушка распалась на крохотные ликующие атомы в тот момент, когда Йеджи шепнула ей в ухо то, что прошлой ночью младшая в порыве отчаяния уже и не надеялась донести до нее.              – Я люблю тебя, Шин Рюджин… Ты – это вся моя жизнь. А сама я – это и есть ты. И ничто в мире не в силах изменить этого.              Переведенный в бесшумный режим мобильный пронзительно зажужжал новым входящим вызовом потерявших Йеджи родных, но девушка даже не повернулась, накрывая губы младшей своими и оставляя весь остальной мир далеко позади. Благосклонно-мудрое время замедлилось, запечатывая их двоих в этом священном, особенном, принадлежащем лишь им двоим мгновении, и полная счастья, свободы, легкости и надежды Шин Рюджин окончательно поняла…              На сей раз это – навсегда.