Rebound

                                                         Ладно. Если быть совсем уж честным, то это было глупо.       Глупо, необдуманно, безрассудно и просто в корне непрофессионально… Да и вообще можно было бы в своё оправдание сказать, что жизнь — та ещё странная штука.       Разве что оправдываться Джима никто не просил — ведь, к счастью, в тот момент его никто не видел.       Он мог бы списать произошедшее на что угодно: на стресс, на мигрень, на недосып, на разбитое сердце и даже на порванную в сердцах фотографию, с которой она — улыбчивая и мокроглазая — смотрела на него, словно насмехаясь, в своём белоснежном платье, с венком из белых цветов.             Ладно. К чёрту.       Он прекрасно понимал, что послужило всему виной.       Виной тому, что за несколько дней до этого он еле живой отсиживал свои смены под колючими взглядами коллег, забивая на бритьё по утрам. Сидел такой же колючий, помятый, в неглаженой рубашке и галстуке тона цветущих под глазами синяков.       Хорошо, что у них не принято лезть коллегам в душу. И хорошо, что Майкл — то ли как слепой идиот, то ли как последняя бесчувственная сволочина — заманил их всех на «корпоративчик» в честь Памалы, пропади оно пропадом, Бисли-Андерсон.       Хорошо оно было тем, что повода как следует напиться в конце рабочего дня в кои-то веки подыскивать не пришлось. Джим всего-то вытерпел пару-тройку сочувственных взглядов и один хлопок по спине с предложением никуда не идти.       Слепым и тупым в этот вечер как обычно притворялся один только Майкл. Зато Майкл платил за выпивку и такси — так что высказывать накопившееся у Джима не было ни желания, ни резона.             — За новую гор-р-р-ряченькую секретаршу! — задирая рюмку чуть ли не над головой, зубоскалил тот, — За секретаршу, чтоб как с обложки Плейбоя! Такую, что не свалит ни в какой декрет!       Майкл мастерски сыпал соль на рану, и глазом не моргнув. Под дружные улюлюканья тосты сыпались из него, как зёрна кофе из дырявого мешка — такие же горькие, такие же отвратительные.       Но Джим смеялся вместе с ним, опрокидывая стопку за стопкой одним из первых — знай только подноси. Поспевала за ним только Мередит. И после шестой часть Джима, отвечавшая за инстинкты самосохранения, робко намекнула тому притормозить.       Но стоило ему прикрыть глаза в попытках сбежать от головокружения, как на изнанке век тут же проявлялась она — смеющаяся, мокроглазая... Во всём белом. С рукой у пока ещё плоского живота.       Джим громыхнул рюмкой по столу и смазнул с носа проступившую каплю. Грохот тут же потонул в гуле музыки и запальчивых разговоров.       Повезло, что расселись они за барной стойкой — так что в лицо никому смотреть не приходится. Повезло, что водку подают по первому щелчку. Повезло, что лица у всех такие размытые, что Джиму уже всё равно, кто и зачем заглядывает в его собственное.       Повезло. Повезло. Повезло… Да он, выходит, настоящий везунчик?..       Джим смеётся сам себе, облизывает горящие от спирта губы и отодвигает придвинутую кем-то тарелку. Закусывать ему уже поздно.             — Джимбо-о! Джимбо́бо-Джимбобо́, ну что, каково тебе, честно… Давай-ка честно скажи! Каково тебе быть, как оно? Это… отфрендзоненным?       Лицо у Майкла тоже размытое, и Джиму чертовски хочется проехаться по нему кулаком, но он лишь смеётся и поднимает тот оттопыренными пальцем вверх.       У него нет сил ни на остроумие, ни на агрессию. Ни на бестактного, безмозглого босса, который уже затевает новый тост:             — За нашего славного Джимбо, да будет ему впредь вести получше, чем…       Дальше Джим не слушает — смеётся так громко, что тонут слова.       Обволакивающая пищевод водка давно придавила тугую пружину невысказанных чувств и запоздалых сожалений, так что смеяться с каждым разом становится всё проще.       Он смеётся, пока не начинает саднить горло, а когда начинает — долго и надсадно кашляет в кулак, пока кто-то не стучит его по спине. Он машет этому кому-то рукой, не оборачиваясь — «всё a-okay, порядок, жить буду» — но рука задерживается где-то на лопатке даже когда кашель отступает, а Майкл уже подзывает бармена вскрывать новую бутылку.       По правде, ему всё равно, кто оставляет на лопатке тёплый отпечаток, сейчас он пьян уже настолько, что готов был бы завалиться в первые раскрывшиеся для него объятия.             — Майкл. Ему больше не наливать.             — Как не наливать? Да ему больше всех надо! — Майкл поворачивается к Джиму в анфас и, упёршись пальцами в щёки, тянет вверх уголки своего и без того скалящегося рта, — Надо навесить улыбку на эту грустную мордашку! Верно, Джимми-бой? Во-о-от так!..       Тут он с Майклом согласен: выпить ему надо и надо побольше. Однако же рука, покинув его спину, накрывает поставленную перед ним рюмку.             — Ему хватит. — твёрдо повторяет голос за его спиной. И Джим корчит скорбную гримасу, глядя на пейджер на заслонившем рюмку запястье.       Он знает этот пейджер и знает этот голос. А также знает, что этот голос — последнее, что он хочет слышать порой даже на трезвую голову. Не считая а-капеллы Майкла в случайные часы рабочего дня.       Признаться, он уже и не хочет пить. В голове достаточно мутно, а на сердце достаточно спокойно, чтобы угомониться на вечер. Да и Майкл просто обязан будет позволить ему отгул — больше, правда, можно не пить...       Но чёртов пейджер на чёртовом запястье заслоняет его рюмку, и от этого хочется выпить уже назло. Но прежде чем он успевает вытянуть рюмку из-под ладони, ладонь урывает ту прямо у него из-под носа.             — Дуайт, чёрт бы тебя побрал!.. — в сердцах ругается Джим, прокрутившись на стуле так, что очертания глотающего его водку Дуайта двоятся перед глазами.       Теперь и тому тоже хочется врезать, но координация не позволяет даже оттолкнуть, ведь, провернувшись на стуле, Джим теряет равновесие — пока нахальная физиономия, пригубившая его водку, не хватает его за плечи, спасая от дополнительного позора.             — Джим. Посмею тебя заверить, тебе действительно хватит. — цедит тот Джиму в лицо, мёртвой хваткой удерживая его за плечи.       Стоит он так близко, что от дыхания Джима запотевают стекляшки его очков, а от приоткрытых губ разит только что выпитым спиртом.             — Дуайт, — собирается с силами Джим, приваливаясь лбом к мокрому лбу своего непрошеного спасителя. — Будь… так любезен… Оставь меня в покое.       Слова выходят туго — как выхлопы плюющегося на последнем издыхании движка. Дуайт складывает губы недовольной линией, утирая с подбородка попавшую на него крапинку слюны, и продолжает, будто его вежливой просьбы отродясь не слышал:             — Тебе нужно проветриться. Передохнуть.             — Мне?.. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое и не нудили… — он с усилием отлепляет себя от чужого лба и почти прижимается губами Дуайту к уху, — Вот, что мне сейчас нужно…       Губы невольно цепляют мочку, но Джиму настолько всё равно, что сам он того не замечает.             — Пойдём, — Дуайт отстраняется от него и возвращает руки обратно на плечи, будто собирается сдёрнуть его со стула насильно, если Джим откажется следовать за ним по доброй воле, — Пойдём, проветримся. Я знаю, что тебе поможет.       И, честно, Джим уже сам не помнит, как и зачем на это соглашается. Помнит только то, что никто не провожает их взглядами.                     

***

                          Ледяная вода из-под крана воняет застоялостью с едкими нотками щелочи, но всё же помогает вернуть картинке перед глазами почти приличную чёткость.       Если не вертеть головой. И не шевелиться. Или, что ещё лучше — не дышать. Но от такого картинка быстро темнеет по краям.       Мелкая розовая плитка цвета пожёваной жвачки, окружающая ряд умывальников, превращается в одно пожёвано-розовое пятно. Розовые туалетные кабинки сливаются с розовыми стенами, и вот уже даже свет над головой чудится Джиму розовым…       Моргает он заторможено — так, что происходящее вокруг словно теряет по нескольку кадров. Почти как в чёрно-белом немом кино, только вполне со звуком. И... цветом. Весьма конкретным цветом.       Глаза неприятно щиплет, ведь прикрывать их он не успевает; Дуайт, успевший заправить галстук Джиму в нагрудный карман, снова и снова плещет тому на лицо вонючей ледяной водой, периодически разворачивая к себе, как тряпичную куклу. Хлопает по щекам, но лишь слегка — щадяще и совсем не больно; не отыгрываясь за несколько лет подколов и мелких издевательств.       Лицо у него непривычно обеспокоенное, брови сосредоточенно сдвинуты, очки висят на краешке нагрудного кармана.             — Настолько… дерьмово выгляжу? — глупо посмеивается Джим, сквозь мокрые ресницы всматриваясь в это выражение.             — Нет. — отвечает Дуайт, не тратя ни секунды. — Выглядишь как человек с разбитым сердцем. До состояния «дерьмово» я тебе опуститься не позволю.             — Как благородно, — хмыкает Джим, улыбаясь уголком рта, будто парализованный на одну сторону, — Ты просто мой спаситель, Дуайт… Просто герой… Погоди. А что же стало со «спасение утопающих забота самих… утопающих»? Твои слова.             — Мои. Но и для утопающих бывают исключения.       Дуайт выглядит трезвым. Поразительно трезвым для человека, который вместе со всеми только что одну за другой опрокидывал стопки с водкой. Но, возможно, Джиму мерещится, ведь перед глазами у него по-прежнему мутно.       Пока он, привалившись копчиком к ряду умывальников, вяло размышляет над тем, успел ли хоть кто-то за вечер его перепить, Дуайт уже закручивает кран и пихает ему в лицо горстку бледно-розовых полотенец из полупустого диспенсера.             — Помогло? — спрашивает как всегда решительно, когда Джим роняет лицо в горстку полотенец и так в них и замирает.       От ледяной воды нос по ощущениям прекратился в ледышку, а непонятным запахом провоняла, кажется, каждая микроклеточка его кожи. Стоит, уткнувшись в полотенца, он, очевидно, неуместно долго, ведь в какой-то момент Дуайт теряет терпение и оттаскивает его руки от лица уже грубой силой.             — Помогло? — повторяет, когда Джим смотрит на него, подслеповато щурясь от вернувшегося света.       Джиму не помогло. Да и сил соврать у него не находится. Но врать ему и не приходится — Дуайт делает выводы по его лицу.       Он резко вырывает у Джима из рук размокшие, липнущие к мокрым пальцам полотенца, лезет в карман своих брюк и достаёт оттуда мятую, облупившуюся упаковку.             — Леденец. — больше констатирует, чем спрашивает, прежде чем выдавить тот из пачки и всунуть Джиму промеж губ, приоткрывшихся в форме ещё не сложившегося «нет». — Мятный. — сообщает он уже после.       И Джим со вздохом его принимает.       Он застрял в женском туалете с заботливой стороной Дуайта Шрута. Ну надо же, какой счастливчик…       В любых других обстоятельствах он не преминул бы обернуть всё это в очередную офисную шутку. Но не сегодня. Ведь сегодня это — лучшее, что у него имелось: либо заботливый Дуайт, либо водка, водка и водка до полного умопомрачения... И в кои-то веки Дуайт оказался меньшим из двух зол.       Тот же между делом успел спрятать леденцы — Джим уже по вкусу отгадал, что лечебные — обратно в недры кармана и теперь оценивающе разглядывал его чуть ли не с головы до пят. Фокусируясь, в основном, на голове.       Неужели он правда беспокоится?       Дуайт? Беспокоится? О нём?.. Пэм бы точно с катушек слетела от таких вестей…             — Нужно тебя отрезвить. — наседает Дуайт, не давая ему погрязнуть в накатывающем унынии, и тут же тянется снять с брови кусочек размокшего полотенца.             — Зачем?.. — для Джима подобное заявление противоречит всякой логике, ведь вплоть до этого момента он делал всё, что было в его силах, чтобы напиться. Напиться и желательно забыться — в этом и был весь смысл.             — Научно доказано, что злоупотребление алкоголем — наихудшая тактика совладания со стрессом. — поясняет Дуайт. Как всегда таким тоном, будто возраст его собеседника застрял на однозначных числах, а мозгов тому хватит в лучшем случае согласно покивать.             — Уж извини, лучше ничего не придумалось… — Джим не спорит, не отнекивается. Гравитация так и манит его присесть, но он вспоминает, что находится в туалете, а сидеть на полу туалета — идея сомнительная. — Зачем ты затащил меня в женский туалет?..             — Слишком много «зачем», Джим. Здесь чисто. Тихо. И здесь я заставлю тебя протрезветь. — последнее звучит уже угрозой, но Джим лишь пьяно усмехается в ответ. — Дверь здесь закрывается изнутри, чего не скажешь о мужском сортире.             — Точно. Вот так упущение…       Дуайт продолжает бормотать о плюсах отрезвления в женском туалете, но Джим быстро перестаёт фильтровать бесконечный поток информации, и вскоре бормотание превращается в белый шум — как шуршание вентиляции под потолком, как невнятно журчащий мотив из невидимых динамиков. К счастью для Джима, тройная доза белого шума немного отвлекает от мыслей.       Он приходит в чувства лишь когда обнаруживает чужие руки у себя на груди. Руки работают оперативно, расстёгивая пуговицы его рубашки одну за другой.       Тут-то Джим и подмечает, что Дуайт не так трезв, как хотел бы казаться: пальцы его то и дело соскальзывают, пуговицы упрямятся — отчего пальцы соскальзывают ещё больше. Это настолько забавно, что на мгновение отвлекает Джима от его третьего по счёту «зачем». Отвлекает настолько, что он тянется было прийти на выручку.             — Зачем-м-м… — ему очень хочется сострить, но для острот неповоротливые мысли в голове шевелятся недостаточно быстро, — Зачем тебе меня раздевать?..       Это должно было прозвучать шуткой, но по всему выходило, что именно этим Дуайт и занимался.             — Обеспечить приток крови к голове и конечностям. Вентиляции здесь не добиться — придётся довольствоваться тем, что имеем.       Даже пьяный Дуайт по-прежнему за словом в карман не лезет, этот факт Джиму тоже в новинку. Правда, если подумать, ему не то чтобы часто доводилось видеть того пьяным.       Джим подмечает с запозданием часов так на десять, что майку под рубашку он не надел, и чем дальше Дуайт спускался по ряду его пуговиц — тем сильнее раскрывалась его рубашка, обнажая не первый месяц небритую грудь. Думает он об этом как бы между делом; для стеснения он определённо слишком пьян.       Последним, вопреки логическому порядку, Дуайт берётся за галстук, но не просто ослабляет, а развязывает целиком, оставляя шарфом лежать на плечах. И отстраняется, будто любуясь проделанной работой.             Ну и ну…       Джим стоит в распахнутой рубашке, упёршись задницей в розовую плитку. Чувствует, как мокнут брюки от близости к умывальнику; чувствует, как сопит уработавшийся с его пуговицами Дуайт — сопит так, что Джим почти ощущает это своей неприкрытой грудью.             — Вентилируешь?.. — не упускает возможности он.             — Что?             — Ну, меня… Сопишь так, что мне… дует. — выходит неловко и близко не так остроумно, как хотелось бы Джиму, но Дуайта это не смущает.       Он бодро суёт руки под кран с холодной водой и выкидывает новый финт: прижимает их Джиму к шее.       Джим дёргается, точно током прошибленный. Стоит отдать Дуайту должное — такими темпами промилле в крови не упасть просто не могло.       Ледяные ладони запускают по шее мурашки, но едва ли от удовольствия.             — Бодрит?             — Тебе не приходило в голову, что я не хочу трезветь? — шипит Джим, пытаясь увернуться от ледяных рук, но те держат крепко, а глаза напротив прибивают, как гвоздями.       Зараза… Джим чувствует, как затекают за шиворот ледяные капли, и бессильно ёрзает на месте. Майка впитала бы те без проблем, но теперь они просто срываются вниз — по лопаткам, по спине и беспрепятственно доползают до пояса брюк.       Возможно, он поспешил с выводами? Вдруг всё это для Дуайта — возможность отыграться за последние… сколько там лет?       Поди вынашивал свою месть годами, выжидал, пока не представится возможность. А Джим, дурак, повёлся — и теперь его почти раздетого лапают за шею, насильно вытягивая из приятного алкогольного забытья. Дальше только появление Майкла с камерой, и запятнанная репутация ему обеспечена. Будто мало ему позора за последнюю неделю...       Варясь в своих мыслях, Джим медленно закипает, пока Дуайт, стоя напротив, с сосредоточенным видом разминает ему шею. Руки у него уже почти не холодные, потому резонный вопрос напрашивается сам собой:             — А это ещё зачем?.. — устало вздыхает Джим.       Опуская момент с мокрой спиной и такими же мокрыми штанами, происходящее, несмотря на абсурдность ситуации, оказывается весьма приятным.             — Контролирую твой кровоток. Направляю кровь туда. — Джиму в лоб упирается палец, и он едва не позорит себя обличающим «верни». К невероятному его облегчению, руки возвращаются на шею, и Джим шумно выдыхает, прикрывая глаза.       Господь всемогущий, на что же он всё-таки подписался?..       Не лучше ли было бы упиваться в одиночестве перед телевизором, гипнотизируя себя мелькающими картинками? Может, и лучше. Да только выбирать уже поздно.       Ладони умело разминают шею, трогают плечи, растирают уши… И Джим покрывается мурашками уже от удовольствия — так, что отовраться не выйдет.             — Какой же я идиот, — окончательно разомлев от «контроля кровотока», тихо делится он, — Я мог бы сказать ей… Давно. А сейчас она уже… с животом.             — Не стоит переживать. Женщины фертильны вплоть до наступления гормональной перестройки. У тебя ещё будет шанс оплодотворить секретаршу.             — Дуайт. — Джим, крепко зажмурившись, трясёт головой.             — Принимая во внимание прогресс современной медицины и, как показывает статистика, частоту расторжений официальных браков, я не сомневаюсь, что возможность тебе ещё представится.             — Дуайт, мне…             — Пускай ты и не станешь её первым осеменителем. Так ли это важно?             — Дуайт, прекрати. Боже мой, прекрати, пожалуйста. — ладони, незаметно спустившие с Джима рубашку почти по локти, покорно замирают на шее, — Дело не в осеменении, дело не в сексе. Я просто… Понимаешь, я действительно её любил. А теперь она замужем. Ждёт ребёнка. А я… всё просрал.       Дуайт хмуро помаргивает на него в своей привычной нечитаемой манере, и Джим почти слышит, как шевелятся шестерёнки в его циничных мозгах… Вот уж действительно, лучшего исповедника и желать нельзя. Но Джиму ли жаловаться?             — Да… Я просрал. — продолжает он, смелее глядя Дуайту в глаза — в эти блестящие ртутные шарики, едва ли не впервые не прячущиеся за стёклами очков, — Конкретно так просрал. И теперь мне поздно пытаться это исправить… Я не знаю, как смотреть ей в глаза, когда она вернётся с их «медового» круиза. Я не знаю, как сделать так, чтобы не было так погано... И нет, я не собираюсь рушить её семью. — быстро добавляет он, стоит только Дуайту приоткрыть рот.             — Я знаю, что тебе поможет. — выдаёт тот, нисколько не смутившись, — Тебе нужно быстрое облегчение без обязательств. Заполнить пустоту души тёплом чужого тела. Отвлечь мысли. Увлечься плотской страстью. Думать другой головой…             — Хватит. Пожалуйста. Хватит. Я тебя услышал. — обрывает его Джим и, обессиленно застонав, запрокидывает голову, подставляя лицо потолочной лампе под бледно-розовым стеклом. — Я не хочу никого искать. Мне не нужна новая «любовь». Я просто хочу… пережить старую.       Поначалу Джим готов был поклясться, что ему почудилось. Ведь вместо ответа, вместо очередного сомнительного совета Дуайт выдаёт ему что-то новое. И к этому «новому» Джим оказывается катастрофически не готов.       Он чувствует, как там, где только-только лежали отогревшиеся руки, оказываются… губы.       А когда эти губы поднимаются вверх по шее, сомнений у него не остаётся: он всего лишь помутился рассудком. Водка его догнала.       И недосып.       И стресс?..       Он настолько убеждён в том, что происходящее — плод его поехавшего воображения, что первые несколько секунд просто стоит истуканом, пока Дуайт всё смелее выцеловывает ему шею. Но когда поцелуи перемещаются на противоположную сторону шеи, короткое замыкание наконец его отпускает… И Джим отшатывается.       Насколько можно отшатнуться, когда ты зажат между умывальником и коллегой, внезапно перевозбудившимся от твоей душевной травмы.             — Дуайт, какого?..       Джим пытается выразить с десяток эмоций за раз, но Дуайт как смотрел, так и смотрит на него со всей своей хмурой серьёзностью.             — Если до тебя ещё не дошло, я предлагаю помочь тебе выпустить пар. Бесплатно. По доброте душевной.       Бог... Ты... Мой…       Джим не находит слов. Нет. Точнее сказать, Джим напрочь теряет дар речи. Ситуация посекундно выходит на небывалый уровень абсурда, ожидать которого он ну никак не мог.       Дуайт же его реакцию трактует… по-своему: невозмутимо тянется к ремню его брюк, пока Джим только и успевает, что подхватить свою падающую челюсть.             — Не беспокойся. Дверь надёжно заперта, я проверил. И поместил табличку «закрыто», так что времени у нас предостаточно. Себя я знаю, я управлюсь за двадцать минут, а также я знаю, что средняя продолжительность акта мастурбации у мужчин составляет не больше пятнадцати минут. В своих способностях я не сомневаюсь — помогу тебе управиться так быстро, как только захочешь. В пределах пятнадцати минут, разумеется.       Джим теряется так, будто только что исподтишка получил по рёбрам. И так и застывает, едва не подавившись своим леденцом. А Дуайту многого и не нужно — пока Джим хлопает на него глазами, он с нескольких попыток успевает совладать с ремнём и вот уже было приспускает ему брюки, прежде чем Джим, опомнившись, цепляется ему за руки.             — Погоди. Дуайт. Погоди, сбавь обороты.       Дуайт пялится на него непонимающе-недовольно, но обороты всё же сбавляет.             — Меньше слов, больше дела, Джим. Согласись, всё, что я предложил для протрезвления, тебе помогло. Если у меня выйдет поправить ещё и разбитое сердце, то можно будет считать это абсолютным успехом. В мастурбации нет ничего предосудительного, Джим, тебе что, шесть? Я предлагаю тебе отвлечься. Ты выпустишь пар, отоспишься и выйдешь на работу как новенький. Не будешь мучить меня унылой миной — мы все останемся в плюсе.       Вот и настал в его жизни момент, когда подколоть не просто не выходит, а совершенно не хочется — настолько предложение застало его врасплох.       Кто придумал «чинить» разбитое сердце дрочкой в женском сортире? С чего Дуайт себе возомнил, что это должно сработать?       Нет, для подобных вопросов Джим точно всё ещё слишком пьян. Или же, наоборот, пьян недостаточно…             — Ничто не мешает тебе попробовать. — ровным тоном заслуживающего увольнения синоптика продолжает Дуайт, расставив руки по бокам от Джима на бортике умывальника, — Если не понравится, ты всегда сможешь меня остановить. Только скажи «апоневроз», и я остановлюсь. Даю тебе слово. «Апоневроз». Запомнил?       Кодовые слова? Дрочка в сортире? Могло ли происходящее стать ещё страннее?..       Однако же внутренний голос — совсем не тот, что обычно отвечал за рассудительность — докучал, советуя попробовать то, на что Джим на трезвую голову ни за что не решился бы…       Если словами Дуайта и правда руководила его циничная расчётливость, то, возможно…       Джим нервно облизывает губы, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Дуайт же всё это время так и не сводит с него глаз, и Джиму чудится, что тот забывает моргать.       Под пристальным взглядом мысли из неповоротливых и вовсе превращаются в рагу, и Джим вдруг отчётливо ощущает чужое дыхание на своих губах.       Они… всегда стояли так близко?       Комната вдруг начинает казаться очень маленькой и невыносимо, просто невыносимо душной.             — Тебе не придётся меня трогать. Считай это офертой. Односторонней сделкой. — дополняет своё предложение Дуайт, в этот раз заметно тише.       И Джим понимает почему, ведь смотреть в глаза напротив у него уже не выходит. Всё сливается — те слишком близко.             — Дуайт, я не думаю, что это… — окончание фразы звучит уже Дуайту в губы. И Джим инстинктивно закрывает глаза.       Он не протестует, но и не шевелится — беспомощно позволяет себя целовать, пока Дуайт сам не отстраняется, чтобы перевести дыхание:             — Это было… для меня. — говорит так тихо, что отдались Джим хоть немного — не расслышал бы. — Интерес сугубо... эгоистичный…       И в эту самую секунду низменные желания, победившие в конфликте со здравым смыслом, берут верх.       Они вновь сталкиваются губами, но на этот раз Джим отмирает: вслепую выкарабкивается из рубашки, роняя галстук прямо в раковину, тянет Дуайта на себя — теперь уже сам на ощупь справляясь с пуговицами одной рукой. Вторую забрасывает Дуайту на шею, вжимая его в себя, как только распахиваются горчично-жёлтые пола его рубашки.       Дуайт ослабляет галстук, раздражённо откидывая тот за спину, слегка закатывает майку, и Джим глухо стонет, как только его рука, преодолевая последний рубеж, оказывается за резинкой брифов.       Он отстраняется, сплёвывает отвлекающий леденец и помогает Дуайту в четыре руки стянуть с себя бельё. К своему стыду, член его пружиной выскакивает из-под резинки, выставляя напоказ всё его напускное нежелание.       Джим нервно посмеивается, предвкушая напрашивающийся подкол. Но подкола так и не звучит, ведь Дуайт увлечённо припадает губами к его шее, будто бы оттягивая момент. Поцелуи его перемещаются вверх, к колючим щекам, оставляя вслед за собой прохладные, влажные тропинки, и Джим мычит от удовольствия, когда один, особенно увлечённый, впечатывается прямо под ухо.       Сам же он не глядя тянется к пряжке ремня, скользит ладонью по ширинке — не без удивления обнаруживая ни с чем не спутываемое напряжение, от лёгкого касания тотчас отзывающееся сопением ему в шею — и смело дёргает за замок.       И так все сомнения его испаряются без остатка.       Сдавленный стон покидает уже чужие губы — собственная ладонь оказывается на горячей плоти быстрее, чем это успевает сделать Дуайт.       На помощь приходит диспенсер с лосьоном для рук. В других обстоятельствах над выбором лубриканта Джим подумал бы дважды, но сейчас его мысли заняты совсем другим. Бледно-розовая жидкость течёт по запястьям, пачкает пальцы, капает на брюки, срывается на пол безобразными кляксами.       К его руке присоединяются руки Дуайта, залитые розовым так, что не видно кожи. Джим пошутил бы, что это уже перебор, но слова застревают в глотке и вырываются лишь ошметьями невнятных междометий, стоит скользким рукам набрать уверенный возвратно-поступательный темп.       Удивительно, как легко ему удается не думать о Пэм. О её заливистом смехе и непослушных волосах с неизменным запахом детского шампуня; о её щёках, пахнущих пудрой, так похожей на сладкую вату… Вместо пудры он вдыхает почти аптечный шлейф лосьона для бритья и химозные отголоски стирального порошка.       Этот почти стерильный запах разбавляет лишь мыльный аромат розы — въедливый, неестественный и едва ли приятный.       Дуайт снова и снова жмётся к нему губами с громкими, пошлыми поцелуями и грубо стискивает пальцы на прижатых друг к другу стояках, отчего Джиму будто прилетает пинком по коленям — настолько невыразимо приятным ощущается это скользящее трение.       В этот же миг он понимает, что долго не протянет. Очень хорошо стремительно превращается в невыносимо хорошо, когда Дуайт, окончательно осмелев, подталкивает его к себе, надавливая на поясницу, и снова вгрызается в шею мокрым поцелуем. А когда Джим подключает к работе собственные руки, и без того почти невыносимое удовольствие становится вдвойне хаотичным.       Дуайт расцепляет хватку, позволяя ему перехватить инициативу, и вот они уже увлечены друг другом — вопреки условиям «оферты». Движения у обоих смазанные, неумелые, но оба компенсируют неопытность чистым энтузиазмом.       В какой-то момент у Джима в руке оказывается собственный член, и он безропотно задирает глаза на раскрасневшееся лицо напротив, едва не задыхаясь от удовольствия. Дуайт встречает его взгляд почти заполонившими радужку зрачками, будто пульсирующими от наслаждения, и следует его наводке: замедляет темп, пережимает себя у основания, даже закусывает губу — точь-в-точь как это делает Джим.       Происходящее не кажется реальным…       Джим разжимает пальцы, оттягивая момент разрядки, и невольно толкается вперёд, упираясь Дуайту в живот и пачкая розовым белоснежную майку. В тот же миг, как гром среди ясного неба, раздаётся выразительный стук.             — Да сколько можно ждать! — голос за дверью отчётливо женский и не менее отчётливо раздражённый; и Джим содрогается всем телом от подобной неожиданности, — Помяни моё слово, Кейси, если через пять минут не выйдешь, я позову охрану, и твою рыжую жопу оттуда пинком выпнут!..       Дуайт же молча мотает на него головой, не прекращая уверенно работать рукой, вновь ублажающей их обоих. И Джим нервно посмеивается, вслушиваясь в удаляющийся стук каблуков.       Однако прилив адреналина лишь подгоняет его к оргазменной пучине, и в этот раз оттянуть момент у него не выходит:             — Я… Я с-сейчас… — беспомощно шепчет он, — Я…       Дуайт отвлекает его от слов, ускорив движение руки лишь на секунду, прежде чем тихо, но отчётливо скомандовать:             — Повернись.       Джим, мастерски балансирующий на грани полуобморочности, слепо повинуется, вновь оказываясь лицом к умывальнику и залапанному зеркалу. Смотреть на себя, растрёпанного и раскрасневшегося, он не готов, и взгляд его опускается вниз — на обвившую член ладонь.       На запястье с пейджером, на толпящиеся у крепкого предплечья родинки… Никакой серебряной цепочки с мелким плетением, никаких бежевых ноготков, никаких изящных, тонких пальчиков, которые он так часто себе представлял в самых грязных фантазиях…       Между тем в голове проскакивает нелепая мысль, что на собственный галстук в раковине женского общественного туалета он ещё не спускал…       Тут, параллельно с тем, как начинает уверенно двигаться рука, Джим чувствует, как что-то недвусмысленно твёрдое и скользкое утыкается ему в ягодицы.             — Дуайт, нет… Даже… даже думать не смей!.. — горячо шепчет он, оборачиваясь на того через плечо. Формулировать мысли с чужой рукой на члене оказывается невыносимо трудно, но, кажется, ему удаётся.             — Расслабься. Я не стану. — также шёпотом уверяют его, и он чувствует, как уткнувшийся в него член начинает скользить с ощутимым, почти болезненным нажимом — по ягодичной ложбинке, едва доходя до нижнего позвонка.       Паззл в голове складывается за мгновение до того, как Джима прошибает головокружительно ярким оргазмом. Дуайт, не отвлекаясь, провожает тот бесперебойным поглаживанием, пока сам немногим позже не спускает Джиму на спину.             Вот и приехали…       Затравленно дыша, Джим пялится на то, как расплываются на галстуке белёсые капли. Вслушивается, как понемногу унимается собственный пульс и выравнивается дыхание у него за спиной.       Колени подгибаются под весом произошедшего, и Джим приваливается к умывальнику в попытках удержать равновесие. Он не спешит оборачиваться. Не спешит встречаться лицом к лицу с приключившимся; в мыслях он уже относит Майклу заявление о своём незамедлительном увольнении. Никаких ему двух недель — никакого заблаговременного оповещения…       Дуайт же любезно промакивает ему спину последними полотенцами из окончательно разорённого диспенсера, самозабвенно шуршит одеждой. И лишь когда он клацает пряжкой ремня, Джим наконец решается повернуться, неловко заслоняя руками свою наготу:             — Ну как… пятнадцать минут? Уложились?       Дуайт фыркает. Невозмутимо, абсолютно типично — будто произошедшее Джиму не иначе как привиделось:             — Без понятия. Я не засекал.             — Будем считать, что уложились. — также неловко заполняет тишину Джим, наклоняясь за болтающимися у лодыжек брюками. И, обнаружив те в настоящей луже розового лосьона, чертыхается себе под нос.       Галстук на выброс, брюки испорчены…             — Я выйду первым. Отвлеку внимание, — невозмутимо инструктирует Дуайт, пока Джим, не поднимая на него глаз, застёгивает свою мокрую, до безобразия мятую рубашку. — Выходи на улицу и жди, я вызову машину.       Джим не находит в себе мотивации спорить. Оба понимают, что возвращаться в таком виде к пьяным коллегам — не вариант, и никакая ментальная эквилибристика не спасёт их от необходимости объясняться.       Остаток вечера пролетает смазано, и к ночи Джим уже и не помнит ни как выбрался из туалета, ни как, пряча за поднятым воротником рубиново-красные пятна на шее, проделал свой позорный путь до главных дверей, ни как прикрывался принесённым Дуайтом плащом, пока ждал появления машины с жёлтыми шашками на крыше.       С самим Дуайтом он, кажется, больше не разговаривал.       Думал сначала предложить ему сигарету, чтобы скрасить неловкое молчание в ожидании такси, но быстро сообразил, что нечего не предложить, не попросить — ведь ни один из них, к его сведению, не баловался никотином.       В итоге ожидание превратилось в десятиминутную пытку молчанием, которую, как и всё остальное, Джим постарался оставить за порогом съёмной квартиры.       А после, смыв с себя липкую плёнку розового лосьона и достаточно поварившись в размышлениях о произошедшем, глубоко за полночь отправил Майклу максимально скудный на детали и формальности e-mail, в котором он, разумеется, опустил причины своего непредвиденного, но добровольного увольнения.       Не скажешь же боссу, что за одну неделю людей, с которыми Джеймс Халперт отныне не сможет работать в одном помещении, внезапно стало целых двое?..