Где ты?

      Потрескавшиеся губы касаются края кувшина с красной этикеткой, и горло мужчины в безупречно белых одеждах обжигает крепким напитком. Он резко дёргает рукой, сделав глоток, и это движение отдается тридцатью тремя алыми полосами на спине. Не зажили, но ему плевать, даже нравится: это служит доказательством того, что тот человек правда существовал, что это всё не сон. Прошло несколько дней? Недель? Месяцев? С тех пор как его не стало, дни сбились в одну сплошную горечь, вином оседая на дне округлого кувшина. Всё напоминает о нём: и отвратительно-прекрасная 'Улыбка Императора', и старый листок с небрежным портретом неприступного юноши, и переписанные его почерком трактаты с закладкой из засушенного цветка. Ванцзи ненавидел всё это, хотел забыть о том ужасном дне, о тех стеклянно-пустых глазах, но каждый раз ноги сами приводили его на проклятый холм, и он раз за разом отчаянно цеплялся за каждое воспоминание.       Второй нефрит Лань пропадает вечерами, возвращаясь далеко за полночь на пошатывающихся ногах, чем заставляет своего старшего брата волноваться сильнее.       Сичэнь ненавидит свою беспомощность, он больше не может понять мыслей Ванзци, он может только смотреть как его упрямый брат рассыпается на куски, безжалостно дробя своё сердце этими походами на гору Луаньцзан. Ванцзи думает, что брат ничего не знает, но как он может? Он знает, но впервые не может понять что тот чувствует, поэтому просто находится рядом, выгораживая перед дядей и другими учителями.       Лань Сичень почти физически чувствует как хрупкое состояние Ванцзи стремительно падает в бездну, словно песок сквозь пальцы. Бледые губы, бледнее чем обычно, контрастируют с темными синяками под глазами на осунувшемся лице. Мужчина почти не спит, Хуань знает не по наслышке о его внезапных пробуждениях, истошным криком разрезающих ночную мглу. Старший не оставляет попытки утешить брата, каждую ночь с лёгким стуком отворяет дверь в его покои, нежно берет испещренное влажными дорожками лицо в ладони. Поглаживает по спине, дожидаясь когда его хрупкое сокровище окунется в очередной тревожный сон. А утром делает вид, что ничего не было, продолжая молча наблюдать – Ханьгуан Цзюнь благодарен за это молчание, он бы не смог выдержать ещё одну 'воспитательную беседу' со своим дядей.       Лань Ванзци суровее чем обычно, хотя этого никто, кроме брата, не замечает. Пропадает после отбоя, не желая даже пытаться сомкнуть глаза в ожидании сна. Он не может не винить, не может не ненавидеть себя за то, что доставляет столько проблем Сичэню. Брат пытается как может, и Ванзци видит это, но страх не проходит. Они уже не маленькие, объятья брата больше не защищают от всего окружающего мира, растворяя в себе горести. Сичэнь не понимает, Сичэнь не может понять, но он останавливает поток слез, который кажется нескончаемым.       На проклятой горе Сичэня нет, и некому укрыть худого мужчину от пронизывающего до костей ветра. Волосы хлещут по щекам, острый ледяной дождь остается мельчайшими царапинами на лице. Он не чувствует. Последнее время он ничего не чувствует. Пустота зияющей дырой поселилась в его груди после того дня.       С первым снегом пробираться стало сложнее, ноги увязают в слякоти заброшенной земли, но это никогда не останавливало мужчину с гуцинем за спиной. Он садится прямо на холодной земле, не щадя себя, кладет инструмент на колени и играет выученную мелодию, что вбилась в его память саднящей болью на кончиках пальцев так, что он спокойно играет её, не смотря на струны. 'Расспрос' льётся отточенным мастерством играющего, но не приносит никаких результатов. Как и всегда.       Ванцзи прокручивает в голове тот день снова и снова, почти физически ощущая тяжесть тела на своих руках, противное тепло свежей крови меж пальцев.       Мелодия становится рваной, скомканной и лишённой ритма, но не прерывается. Она, словно отражение своего исполнителя, существует, но лишается собственной сути и становится просто звуком, ведь неправильно сыгранной она не имеет смысла.       Пальцы окрашиваются в алый, вяло передвигаясь по испачканному инструменту. Учитель Лань бы назвал это дерзким неуважением к священному, если б увидел. Но он не видит, он не видит как лучший ученик клана Лань, второй нефрит Лань Ванцзи медленно опускается на дно.       Сгорбленная спина в изнеможении облокачивается на стену пещеры, затылок утыкается в холод темного камня. Веки становятся невероятно тяжёлыми и всё, что остаётся Ванзци – сомкнуть их с единственным желанием никогда больше не открывать вновь.