Восемь ночей до рассвета

На улице было сыро и темно. Свет от фонарей казался более тусклым, чем обычно, как будто сквозь них проступал другой, потусторонний город. Даже шум проезжающих машин звучал глуше. Мир выдыхался. Костюм кролика защищал от холода, но не от одиночества. Он прошёл через турникеты, незамеченный, как тень в чужой жизни. В вагоне поезда люди стояли плотной массой, но никто даже не встретился с ним взглядом. Он был словно иллюзия, мираж. Он пытался не думать, что именно так призраки ходят среди живых. — Меня кто-нибудь видит?! — выкрикнул он на всю платформу, когда поезд прибыл во Фудзисаву. Люди проходили мимо, не замедляя шаг, не моргая. Он даже не чувствовал запахов. Только лёгкий, еле заметный металлический привкус во рту, как будто он находился между измерениями. Голову от костюма он оставил в шкафчике. Тот самый, в котором Май когда-то хранила его. Он побежал домой. Снег сыпался беззвучно, как пепел. Дверь. Он без ключа. И всё же… заглянув в почтовый ящик — ключ был там. Обычный, железный, знакомый. Но почему он там оказался? Она ушла, она знала, что он не сможет войти. Так зачем оставить ему путь обратно? Его пальцы дрожали, когда он вставил ключ в замок. Он вошёл в квартиру. Тишина. Слишком чисто. Не просто убрано. Стерильно. Безжизненно. Раковина сияла. Посуда исчезла. На полках — пусто. Он позвал: — Сёко? Ничего. Он бегал по комнатам. Ванная, комната Каэдэ, его собственная. Пусто. Вернувшись в гостиную, он остановился, не зная, куда себя деть. И тут — тихий шорох. Что-то шевельнулось на котацу. Насуно. Их кошка. Она уставилась прямо на него. Слишком долго. Слишком внимательно. — Ты… ты меня видишь? — прошептал он. Кошка моргнула. Потом отвернулась, почесав лапкой ухо, как будто ничего не было. — … Он сжал зубы. В груди что-то сжалось. Он даже ей был не нужен. И тогда он прошептал: — …Я обречён. В эту секунду в комнате стало будто холоднее. Воздух сгустился. Казалось, что произнесённое им вызвало реакцию — по спине прошёл ледяной ток, как будто воздух вокруг стал плотнее. Будто что-то невидимое, холодное и бдительное — напряглось в темноте. Сначала он потерял Май. Теперь не мог найти Сёко. Каэдэ была слишком далеко. Четыре часа дороги — и всё ради пустой надежды. Ради ещё одного молчаливого лица, которое пройдет сквозь него, как сквозь дым. Сакута застыл в пустой гостиной, освещённой тусклым светом зимнего дня. Кошка смотрела на него. Молча. Не с любопытством, не с опаской — с тем пугающим равнодушием, которое демонстрируют только животные, чувствующие, что ты не совсем живой. Он отвёл взгляд. — Думаю… мне просто надо найти толпу. Толпа — море лиц. Хоть кто-то. Хоть одно сознание, способное разорвать пелену этой иллюзии. Поиск иголки в стоге сена лучше, чем смотреть в глаза кошке, которая отводит взгляд, будто ты тень без тени. Сдаться — не вариант. Такого исхода не существует. Он не может его допустить. Он открыл холодильник. Тихий щелчок света внутри был почти оглушающим в этой гробовой тишине. На полке стояла бутылка с синей этикеткой — спортивный напиток, который рекламировала Май. Полупустая. Холодная. Он выдул остатки одним глотком. Горло обожгло, как будто внутри не изотоник, а уксус. Выбросив бутылку, он вышел из квартиры, не оборачиваясь. Как будто знал — возвращаться уже не придётся. Станция была, как всегда, переполнена. 14:30. Толпы школьников, парочки, студенты, семьи, компании друзей. Улыбки. Смех. Жизнь. Все ехали на Эносиму встречать Рождество, словно сцена из чужого фильма, который он уже однажды смотрел. С другой стороны — офисные сотрудники. Уставшие, мрачные. Под зонтами и в пальто. Как тени, обретшие форму. А он — в костюме кролика. Всё ещё. Без зонта. Без внимания. Без отражения в глазах прохожих. Он прошёл через поток. Никто не заметил. Он стряхнул снег. Одел голову костюма, пытаясь хоть чем-то нарушить этот фарс. Ноль реакции. Люди проходили сквозь него. Как будто он был ветром, воспоминанием, ошибкой в программе. — Кто-нибудь… меня видит?! — его голос дрожал. Он закричал. Громко. Охрипло. Без надежды. Он прыгал, хлопал по костюму. Люди толпами проходили мимо, и он стоял, как утопающий в океане, которого не замечает ни один корабль. Каждые несколько минут прибывал поезд. Сотни лиц. Сотни жизней. Ни один взгляд — в его сторону. Он кричал, пока не начал хрипеть. Пока голос не стал рваться, как ржавый провод. Пока сердце не начало стучать, будто внутри грудной клетки завёлся зверёк, пытающийся вырваться наружу. Страх начал просачиваться. Медленно. Сначала как холодная капля на позвоночнике. Потом — как виноградная лоза, обвивающая внутренности. Он не хотел сдаваться. Но… что если всё напрасно? Он закрыл глаза — и увидел снег. Красный снег. Машина. Звук удара. Искажённый, как будто мир резко потерял громкость. Май — на земле. Неподвижная. Без дыхания. Скорая. Холодная больничная палата. Врачи, отворачивающиеся, не в силах даже лгать. «Когда она прибыла к нам, было уже слишком поздно». Эти слова вырезались в его памяти, как шрам, который нельзя закрыть. — Нет… — выдохнул он. Он закричал. Не во имя надежды, а во имя отчаяния. — Эй! Кто-нибудь! Пожалуйста! Послушайте меня! Толпа продолжала движение. Безостановочно. Гладко. Как механический муравейник. Он начал цепляться за людей. Схватил мужчину за плечи. — Вы меня видите?! Ноль. Он тронул женщину — она прошла сквозь него, даже не заметив прикосновения. Схватил полицейского. — Помогите! Пожалуйста! Я прошу! И снова — тишина. Мир вокруг него был забит живыми, но они не были настоящими. Их лица начали сливаться. Глаза — одинаковые. Улыбки — пустые. Он упал. Тело не выдержало. Колени предали его, как будто под ним растаял пол. Темнота подступала к краям зрения. — Пожалуйста… — выдавил он срывающимся шёпотом. — Хоть кто-нибудь… Люди шли мимо. Шли. Сквозь него.